Александр Владимирович Мазин 
Абсолютное зло

Инквизитор – 4

Александр Мазин
Абсолютное зло

Автор благодарит всех, кто помогал ему в сборе материалов и в работе над этой книгой.
Особенно же он признателен за неоценимую помощь Максиму Борисовичу РОМАНОВУ.

Все совпадения имен или событий случайны. В тех случаях, когда автор пользовался фактическими данными, описания изменены так, чтобы не причинить ущерба конкретным лицам.

Пролог

Девушка лежала на спине. Лопатки и ягодицы ее упирались в твердые, плохо оструганные доски, обитые сукном. Руки и ноги оттянуты вниз, запястья и лодыжки прикручены проволокой к стальным скобкам‑ручкам.
Сукно было черным. Небо тоже было черным. И копоть от пламени. И маски на лицах. И длинный изогнутый клинок тоже был черным, только по линии лезвия – там, где прошлось точило,– блестел.
Где‑то рядом, в темноте, невнятно бубнили голоса. Девушка не понимала слов, ни русских, ни тех. Светлая отточенная полоска дрожала у ее глаз. Дрожала, потому что дрожала рука, держащая ритуальный меч.

Телефон загудел, когда они уже подъезжали к Ландышеву:
– Степа, ты спрашивал насчет ритуальных убийств? У меня тут на столе дело лежит… Расчлененка. Очень похоже.
– Мужчина, женщина? – спросил Суржин.
– Женщина. Молодая… Около двадцати.
– Спасибо, Игорь, я подъеду.
– Когда? Я вообще‑то домой собираюсь.
– Часика через два. Я сейчас за городом. Дождешься?
– Ладно, так и быть. Будь.
– Буду!
Степан Всеволодович Суржин спрятал телефон.
– Через два часа? – усомнился его спутник.
– Уже почти приехали,– ответил Суржин, грузный широкоплечий мужчина лет за сорок.– Если только твой детектив не напутал с адресом. Считай: полчаса на разборки, потом заброшу тебя домой, а оттуда до прокуратуры минут двадцать езды. Со временем у меня, Петя, проколов не бывает.
Суржин вел машину с небрежной уверенностью.
Его спутник, Петр Дмитриевич Куролестов, лысеющий, круглоголовый, ровесник Суржина, пожал плечами:
– Думаешь, за полчаса управимся?
– С кучкой обкуренных пэтэушников? Ты меня обижаешь!
«Нива» подкатила к переезду, когда вдруг зазвенел предупредительный сигнал. Не снижая скорости, Суржин нырнул под шлагбаум. Машина, содрогаясь и подпрыгивая, перевалилась через железнодорожные пути. Куролестов болезненно поморщился, а Суржин засмеялся:
– Что ты дергаешься? Забыл? Это теперь моя лошадка!

Девушка смотрела на светлую полоску. Она не замечала ни холода, от которого кожа на животе покрылась пупырышками, ни комариных укусов. Она почти не слышала ломких дребезжащих голосов, выкрикивающих на латыни: «Ave satanas! Ave satanas!» Не чувствовала, как капает на лобок горячий стеарин. В голове не было ни одной мысли, но лезвие самодельного меча, белая светлая полоска на нем почему‑то привлекали ее. Словно блестящая брошка – младенца. Но младенца здесь не было. К счастью. Вместо него – обезьянка, еще детеныш, купленная в зоомагазине на Сенной. Обезьянка глядела на огонь: огромные блестящие глаза, глаза мудрого старца, отблеск пламени и страха…

Часть первая
ЗАЯВЛЕН В РОЗЫСК

Глава первая

А начиналось все так интересно…
Славка откопал их где‑то в Интернете. На какой‑то сетевой тусовке. Светка в этом не очень разбиралась, поскольку к компьютеру папашка ее не допускал. То есть допускал, но исключительно к учебным программам, а на хрена они ей сдались, когда вокруг все бурлит, искрится и пульсирует? Предки! Они вообще по жизни не тянут. Вот срезалась Светка на экзаменах… Что сделали бы нормальные родичи? Сунули бы кому надо – и все в норме. А папашка зажался. Не потому что жадный, а из прынцыпа. Ну и хрен с ним! Не больно‑то и хотелось! Зато теперь – полная отвязка. Учиться не надо. А работать… Пусть Буратино работает, он деревянный, а Светку всегда пивом угостят и на концерт проведут или еще там чего… Ну, короче, Славка откопал их где‑то в «сетке». Оказались нормальные ребята, питерские. Сначала на музыке зацепились, потом на всяком таинственном. Ну, в этом Светка слабо тянула, так, краем… Ну, гороскопы, конечно, читала. Про себя и про Славку. Славка – Овен, а она – Лев. Львица. Это точно. Волосы у Светки желтые, зубы белые, глаза кошачьи, большие и даже раскосые малость. Короче, львица – это вам не рыба какая‑нибудь…
Собирались у Николая на флэту. Николай, он у них – главный. То есть, как он потом объяснил, не главный, а как бы доверенный. Посвященный. А настоящий главный, тот – в глубокой тайне, страшный такой. Черный колдун в тринадцатом поколении. Типа вообще последний и самый сильный. А Светке Николай сразу показался… Элегантный такой, с бородкой черной. И хайр тоже черный, хвостом. Славка к нему проникся, умный, говорит – страшно! И Николай к Славке – тоже вежливо, с уважением. А Славке это нравится. У Славки вообще комплекс: типа, молодо выглядит. Хотя он ничего, здоровый. Каратэ занимается, и на концерты с ним ходить нормально. Врежет – мало не покажется. Но смотрится восьмиклассником: щеки розовые, вместо усов – пушок какой‑то, губы пухлые. Ну, положим, губы его Светку вполне устраивают. И все остальное тоже. Это он комплексует, и зря: когда Славка и Николай голые рядом стоят – Славка круче смотрится.
Кроме Николая в тусовке еще пятеро парней, от четырнадцати до семнадцати, и одна девушка, Джейна, из пиплы. Из хиппарей то есть. Жирная, морда в прыщах. Пипл ее чем‑то обидели, и она всё Светке задвигала: как им мстить будет, когда сатана придет. Резать будет по кусочкам. Говорила, а сама все обниматься лезла. Лесби, наверное. И дура, трусливая. Николай на нее гаркнул, она сразу побелела, как молоко, и от Светки отлипла. И еще Светке один из пацанов не понравился, которого Кошатник зовут. По роже видно – садюга. Уши звериные: маленькие, приплюснутые. И без мочек.
Но в остальном Светке сначала все нравилось. И слова на незнакомом языке, и обряды страшные, с заклинаниями, как в кино. Это вместо молитв. «Сатанисты,– Николай говорил,– не молятся. Мы гордые, мы не просим. И не торгуемся, как христиане: я боженьке – свечку, а боженька мне – муженька. И душу не продаем. Душа свободна и никому не принадлежит». Вот так! Круто, да?
В тусовку Светку посвятили в мае, когда тепло стало. Привели на кладбище, в уголок, где за деревьями ветра нет и снаружи не видно, зажгли свечи, черным покрашенные, разложили здоровенный крест. Светка разделась (а чего стесняться – фигурка у нее что надо!), перешагнула через крест и четырежды отреклась от Христа. И ничего с ней не случилось, только замерзла немного.
Потом Николай взял кролика, живого, проткнул ему шею спицей и – раз‑два‑три – содрал с него шкурку. Кровь собрали в чашку, кролика положили на надгробье. Он, хоть и ободранный, дергался и свирчал тихонько. Еще Николай в чашку чего‑то из пузырька долил, потом каждый надрезал руку (Светке резал Николай), в чашку накапали – и все выпили. Светке противно было: не потому что кровь, а потому что невкусно, но потом вдруг хорошо стало, тепло и весело.
Потом Светка должна была ритуально совокупиться. Со Славкой. Это ей заранее сказали. Джейна, правда, пискнула, что, мол, она должна всем дать, а не только Славке. Тут Николай ей врезал. Губу разбил. Больше никто не вякнул, хотя, может, хотели бы. Светка же не слепая, видела, как ее глазами щупают.
Короче, после крови стало Светке тепло и весело и захотелось ужасно. Она Славку за рукав балахона дернула: давай. Встала на мраморную плиту на четыре точки, Славка балахон скинул и быстренько ее трахнул, вынул… И опять вставил. Но Светка сразу почувствовала: не он. Так не договаривались! Но внутри просто какой‑то зуд образовался. А Николай, он хоть Славки поменьше, но… Короче, после Николая опять Славка пристроился. И так они раза три менялись. Светка обкончалась вся. Уже и сил не было. Руки‑ноги разъезжались просто. Тогда они балахоны на плиту постелили, Светку на спину – и по новой. Так по кайфу ей еще никогда не было.
А рядом, на соседней плите остальные Джейну нажаривали. Та аж визжала. Светка тоже орала. В кайф потому что.
А потом кто‑то гаркнул:
– Менты!
И как все ломанулись! Славка Светку за руку – и голяком через кладбище. Так и перли до самой ограды. Светка ногу порезала стеклом. Славка ее потом до трамвайной остановки на руках нес.
В общем, клевое было посвящение. Только кролика жалко. Тогда ж Светка еще не знала, что ее тоже готовят… Вроде кролика.

Глава вторая

Миновав переезд, Степан Всеволодович крутанул руль, и «Нива» съехала с дороги на присыпанную гравием обочину.
– Спешимся.
– Зачем? – удивился Куролестов.– Тут почти у каждого машина, все время ездят. Дачный сезон.
– Ничего, разомнемся. Близко ведь?
– Близко,– согласился Куролестов, доставая из‑под сиденья металлический прут.– Ты чего машину не запер?
– Да брелок сдох. Ничего, через полчаса вернемся. Да и кто ее в темноте разглядит?
Он был прав: в тени деревьев «Нива» была совершенно незаметна.
Фонарей на улочке стояло три: все – в самом начале. Некоторые участки были подсвечены силами самих хозяев.
– Через пять домов – наш,– сказал Куролестов.– Днем считал.
– И как тут днем?
– Тихо.
Впереди послышалось монотонное пение.
– Они?
– Угу.
Друзья осторожно двинулись вдоль заборов. Пение стало более громким и менее стройным.
Нужный участок был окружен проволочной сеткой, почти полностью скрытой высоким кустарником,– свободны только ворота. В щель между створками был виден кусок просторного двора. Факелы, воткнутые в землю пятиугольником‑пентаграммой, высвечивали с полдюжины фигур в балахонах с капюшонами на манер ку‑клукс‑клановских, но черных, а не белых.
– Заклинания поют,– прошептал Петр.– По‑еврейски, что ли?
– Это латынь,– тихо ответил Суржин. Балахоны – это хорошо. Балахоны мешают двигаться.– Ну что, через забор?
– Зачем? – Степан Всеволодович просунул между створками палец и откинул щеколду. Толчок – ворота распахнулись, и они вошли на участок.
«Балахоны» продолжали подвывать. Внутри круга на козлах стоял гроб с приделанным к нему перевернутым православным крестом. А на гробе…
– Ах, суки поганые! – прохрипел Петр.
– Твоя?
– Да.
Пока их никто не замечал.
Суржин по привычке глянул в сторону дома: нет ли прикрытия? И тут же одернул себя. Что он, в самом деле? Это ж сопляки, мальчишки!
– Милиция! – гаркнул Суржин, выдергивая из кобуры ствол.– Никому не двигаться! Дом оцеплен! Ты, урод, брось тесак. До трех считаю, потом…
Не дожидаясь счета, его друг, расталкивая «балахонов», бросился вперед, к дочери…
Если бы Петр стоял тихо, Суржин наверняка услышал бы шаги. Он таки их услышал, но слишком поздно. Успел подумать: «Попал! Бля! Попал, как…»
Суржин, хоть теперь и кабинетный работник, но по старой оперской привычке, вопреки инструкциям,– патрон в стволе. Сдвинул флажок и бей самовзводом…
Лет двадцать назад он бы успел, но теперь…
Тяжелый изогнутый нож‑серп с хрустом опустился на предплечье. Пистолет упал. Суржин все же успел левой рукой перехватить второй удар, но тут шею захлестнула удавка. А в следующий миг кривое лезвие вспороло ему живот. Он еще успел услышать сзади глухие удары, а потом – короткий сдавленный вопль.
«Может, на крик кто… – успел подумать он. И еще: – Игорь будет ждать…»
Следователь прокуратуры по особо важным делам Игорь Геннадиевич Логутенков ждал Суржина почти до часа ночи. Трижды звонил жене, извинялся, что опаздывает.
– Ты хоть не очень пьяный? – с подозрением спросила жена.
– Совсем не пьяный. Степу жду, а он что‑то задерживается.
– Странно,– проговорила жена.– Степа – человек обязательный. Я, Гоша, спать ложусь, мне завтра на студию к девяти. Еда – в холодильнике. Найдешь?
– Конечно. Целую. Спокойной ночи. Малышне тоже.
– Да они спят давно! До завтра.
Он не сказал супруге, что уже полтора часа безуспешно пытается дозвониться до Суржина по сотовому.
Так и не дождавшись друга, Логутенков уехал домой. Утром опять позвонил на мобильник. И опять безуспешно. А потом закружила текучка. Бумаги, выезды, допросы, опять бумаги… Вспомнил только в понедельник, звякнул Суржину на работу, поговорил с секретаршей, но внятного ответа не получил: вроде бы не было, но кто‑то, кажется, видел. Логутенков очень строгим голосом попросил секретаршу, буде начальник появится, передать ему, чтобы срочно звонил в прокуратуру. Секретарша пообещала.

Глава третья

Оперативный дежурный был относительно молод, хотя вспахивал ниву общественного порядка уже шесть лет. Правда, офицерское звание он получил сравнительно недавно – восемь месяцев назад, после окончания «Стрелки», а раньше трудился здесь же, но помощником. Работенка непыльная, сутки через трое, да еще область: «заяв» мало, разве по весне, когда дачники, открывая сезон, обнаруживают разбитые окна и некоторый дефицит имущества, да еще выныривают из‑под сошедшего снега дурно пахнущие «подснежники». А так – тишина. Спокойная работа да еще возможность подхалтурить охранником в свободное время. В общем, дежурный был молод, должность свою ценил, но излишним служебным рвением не отличался.
– Машина, говорите? Иномарка?
– Нет, «Нива».
– И никого внутри?
– Никого, мальчишки только лазают! – Старческий голос возмущенно задребезжал.
– А хозяин где? – Дежурный зевнул.
– Нету, я же говорю!
– Ладно,– буркнул дежурный.– Примем меры.
Положил трубку и потянулся за сигаретами. Ничего предпринимать он не собирался.
– Чего там? – спросил, не отрываясь от папки с ориентировками, оперуполномоченный Шилов, дежуривший сегодня и по причине отсутствия заявок ошивавшийся в дежурной части.
– Да так, херня. Дедок‑стрелочник просемафорил: машину кто‑то бросил у переезда недалеко от Мельничного.
– Давно?
– Вчера, говорит, не было.
– Проезду мешает?
– Да нет. Открытая стоит. Дедок, мудило, беспокоится, как бы пацанва чего не попортила.
Шилов оторвался от папки.
– Это ты мудило,– сказал он.– Ее ж разденут! «Глухарей» у нас мало? Тебе, блин, до фонаря: заяву зарегистрируешь и все. А материал нам, в УР распишут. Пошли лучше участкового – пусть дачников опросит, кто владелец. А то, может, квасит он, или там еще чего… Или пускай ППС ее к нам оттащит. Все лучше, чем потом заяву по краже отбивать или вообще дело по глухарю заводить. А и то сказать,– Шилов с тоской поглядел на бумаги и захлопнул папку,– хрен с тобой, сам поеду! Может, там уже кража нарисовалась.
Когда Шилов подошел в переезду, то сразу увидел «Ниву». Хотя стояла она в сторонке, и, будь заперта, могла бы стоять, пока не заржавеет. Рядом крутился дедок в железнодорожной форме. Видно, тот, что звонил.
Шилов поблагодарил его и занялся осмотром транспортного средства. Средство было в исправности. Никаких внешних повреждений. Ключей нет. Ага! В кармашке противосолнечного козырька обнаружился техпаспорт и генеральная доверенность, выписанная на имя некоего Суржина неким господином Куролестовым. И выключенный мобильник. Шилов вполголоса выматерился. Бросают ценные вещи без присмотра, а потом бегут в милицию. Ищите, блин!
– Дед,– сказал он,– можно от тебя позвонить?
Спустя три часа, после безуспешного обхода дач, Шилов совместно с экипажем ППС пригнал «Ниву» к отделу. Составил протокол осмотра и вопросительно посмотрел на дежурного: может, не надо пока регистрировать? Пускай, мол, постоит под окнами. Объявится владелец – заберет. И пузырь еще нам поставит за нежную ментовскую заботу и свое раздолбайство. Однако дежурный не внял, мстительно шлепнул на протокол штамп и вписал номер. Иди и отрабатывай материал, Шилов, раз ты такой шустрый. Время пошло!
Следующие полчаса, установив по имевшимся в документах адресам домашние телефоны Суржина и Куролестова, Шилов принялся их вызванивать. Абоненты дружно не отвечали. Шилов плюнул, подколол к протоколу справки: дескать, по таким‑то телефонным номерам связаться с владельцем автомобиля не представляется возможным. Признаков состава преступления нет, срок проверки – еще целых девять дней. Пускай начальник с утра расписывает, кому этим дальше заниматься.

Глава четвертая

– Славка, ты чё, дурак что ли? – сердито закричал Федя.
Кровь из рассеченной брови залила ему глаз.
– Нормально работаем! – Слава усмехнулся.– В легкий контакт.
– Ни хрена себе – легкий! – Федя завелся.– Ты что думаешь? Думаешь, я не могу?
– Так давай! – Слава усмехнулся еще шире.– Не скули, как девочка!
– Стоп! – Это сказал Юра Матвеев, Федин друг и единственный из присутствующих – «зеленый пояс». Его старшинство в младшей группе определялось, впрочем, не поясом, а тем, что именно ему сэнсэй дал ключ от зала.– Стоп! Федька, ты выбыл. Технический нокаут. Гера, возьми аптечку и обработай ему ряшку. Слава, ты неправ.
– Это почему же?
– Потому что – пошел в угол, встал на кулачки и отжался сто раз… Чтоб кровь в жопе не играла!
Видно было: Слава колеблется. Юра, хоть и килограммов на десять полегче Федора, но в кумитэ Славу делал четыре раза из пяти, а Федор – хорошо если два против семи. Когда в хорошей форме. А в хорошей форме Федя бывал не так уж часто, поскольку любил и выпить, и поплясать, и потрахаться с подружками, которых менял со всем темпераментом пользующегося успехом семнадцатилетнего парня. Юра же – фанат.
Но Слава не был трусом, кем угодно, но не трусом.
– Ты что, сэмпай? – спросил он.
– Для тебя – да.
Юрин голос был бесстрастен и негромок. Он подражал своему кумиру, а кумир в таких случаях обычно говорил негромко и спокойно. Вообще‑то на Славу Юркина уверенность призвела впечатление, и месяца три назад он, возможно, пошел бы на попятный. Но теперь… Теперь он служит Господину, а Господин поощряет гордость и дарует силу.
– Докажи! – Слава вызывающе ухмылялся.– Надевай перчатки!
Юра засмеялся:
– Перчатки? Мы же не девочки, а, Славик?
– А что Михалыч скажет? – неуверенно проговорил кто‑то из ребят.
– По какому поводу? – насмешливо спросил Юра.– Дима, посудишь?
– Нет вопросов!
Все‑таки это будет кумитэ, а не драка. За драку в зале сэнсэй и выгнать может.
– Ну,– сказал Юра,– твой ход!
– Нет.– Слава чуть качнул головой.– Давай ты…
Бум!
Легкий «журавлиный» прыжок, хлыстом выброшенная рука. Вспышка света в правом глазу. Слава вслепую ударил ногой, получил подсечку по опорной, упал, перекатился, вскочил… Но ничего не успел, только принял рубяще‑секущий удар ребром ладони по левой брови. Кровь окончательно ослепила Славу, биться же вслепую со зрячим противником – не его уровень мастерства. К счастью, это была не драка, а поединок.
– Иппон! Иппон! – поспешно закричал судья, но Юра и не собирался добивать соперника. Он сделал то, что хотел. Большего сэнсэй не одобрит. Дождавшись, пока Слава протрет залитый кровью глаз, он сказал спокойно:
– Иди. Гера и тебя обработает. А потом… Сто раз на кулаках. Тимка, на шестах побьемся, ты как?
– Давай!
Как ни странно, Слава не обиделся. Почувствовал: превосходство Юры Матвеева не наигранное, а естественное. И оно притягивало.
«Наверное,– думал он, отжимаясь и механически отсчитывая в уме,– надо было к нему с моей темой подойти, а не к Федьке Кузякину».
– Славка стал какой‑то странный,– сказал Юра.– Как будто окрутел немеряно, только не понятно, с чего.
– Я знаю, с чего,– буркнул Федя Кузякин.– Ты домой? А то давай прогуляемся. Я пива возьму. Тебе сок, как всегда?
– Ага. Денег дать?
– Шутишь! – Федя хлопнул по ладони кошельком.– Я же работаю!
Он пошел к киоску, вернулся с «Бочкаревым» и соком.
– На, из холодильника. А девочка новенькая, ничего себе. И подружка, говорит, есть.
– Спасибо,– усмехнулся Юра.– Я и без триппера проживу.
– Ах! – Федя картинно прижал к груди ладонь.– Прошу прощения, забыл, что вы однолюб, Ромео! А Джульетта ваша…
– Ты, Кузяка, щас в лоб схлопочешь!
– Молчу, молчу! – воскликнул Кузякин.– Оно, конечно, мадмуазель Дашенька у нас ангел. Только учти, Юрка, ангелы, они с крылышками. Фюить – и улетела! С другим ангелом.
– Ты, Федька, циник и бабник! – Юра засмеялся.– Так что насчет Славы?
– В смысле? А, понял… Он теперь – черный маг. Или что‑то вроде. Посвященный, одним словом, в ококультные… тьфу, околокультные…
– Оккультные?
– Ну! Тайны, в общем.
– И какая у них программа?
– Программа правильная! – Федя глотнул пива.– Самое оно! Живи, пока живется, веселись и радуйся жизни, а если кто тронет – в пятачину! Меня вот приглашал.
– А ты?
– А мне по фигу!
– Удивил,– Матвеев хмыкнул.– Эта идеология точно с тебя списана.
– Ну! – самодовольно согласился Кузякин.– Только на хрена мне этот ок‑куль‑тизм? Я и так живу и радуюсь, понял? А силы эти… Че‑то я не заметил, чтобы они Славке помогли, когда он по башке от тебя получал.
– Тут ты прав,– согласился Юра, однако задумался.
В силы, о которых пренебрежительно отозвался Федор, Матвеев верил. Во‑первых, потому, что книжки читал, во‑вторых, потому, что знал: мастерство тех, у кого он учится, не только в быстроте реакции и крепости мышц. Мастера, они и в восемьдесят лет бились так, что дюжину молодых и крепких учеников клали вповалку. Юра перечитал массу воспоминаний и уже давно въехал: есть сила – и Сила. Чи. Или ци, если по‑китайски.
Если бы он об этом только в книжках читал, может, и не поверил бы. Мало ли что напишут! Но Юра знал, как работает сэнсэй. Вроде бы и не отбивается даже, а не достанешь. И собственными глазами видел, как к ним в школу заявился какой‑то крутой каратэк из молодых, здоровый, как медведь. Зимородинский даже биться с ним не стал, просто обнял, по спине похлопал… И двухметровый лоб с кулаками, как квасные кружки, постоял секунду, потом глазки закатил – и на паркет повалился. А через минуту встал, тихий‑тихий. Извинился и удалился, пошатываясь. И это сэнсэй, человек мирный.
А что о Ласковине говорили? Да не только говорили! Кузяка вон кассету притаскивал, где Андрей Александрович с каким‑то мордоворотом бился. И мордоворот этот Ласковина уже почти пополам порвал, и вдруг Андрей скинул с себя восьмипудового бычару, врезал ему сцепкой по башке, а потом подхватил и бросил так, что тот затылком доску в полу сломал. Вот это и есть внутренняя сила. Когда центнер с лишним накачанного мяса взлетает над татами, как тючок с соломой.
Но когда Матвеев прозрачно намекал сэнсэю, что готов причаститься мистических тайн, тот или сгружал ему очередной комплекс упражнений, или отделывался мудреной дзенской притчей. А когда Юра заикнулся при Андрее Александровиче насчет невидимых сил, тот молча продемонстрировал мозолистый кулак. Не в качестве угрозы, а как напоминание: всяк сверчок знай свой шесток. Обидно, однако.
– А что Славка еще говорил? – спросил Юра.
– Да ничего,– Федя допил пиво, сунул бутылку побирушке.– Я ж не спрашивал. Сказал, не интересуюсь – и все.
«А вот я интересуюсь,– подумал Юра.– Очень интересуюсь».

Глава пятая

Материал по злополучной «Ниве» с соответствующим устным комментарием дежурного мудрый начальник, исповедуя и воплощая в жизнь принцип наказуемой инициативы, расписал для исполнения Шилову. От себя же добавил назидательно: не затягивай. Делать там, мол, нечего, материал явно отказной. Выходные прошли, скорее всего, владелец сам объявится. А не объявится, так ты, Шилов, сгоняй в город да установи владельца мобильника. Короче, машину вернуть владельцу, родственникам или еще кому, но чтоб у отдела долго не стояла. А то, мать вашу, взяли моду: не милиция, а автостоянка! Все подъезды заставлены.
В понедельник Шилов в город не поехал – надеялся все‑таки дозвониться по домашним телефонам. И напрасно.
Во вторник полез в сейф, извлек мобильник, выматерил его владельца, еще раз набрал телефоны Куролестова и Суржина. С нулевым результатом. Пришлось тащиться в город.
Мобильник обслуживала «Дельта», посему Шилов поехал на Большую Морскую. На Морской любезная девочка глянула на ксиву Шилова, взяла запрос и скрылась в недрах офиса. Через несколько минут Шилов держал в руках распечатку, в которой содержалась не только информация о владельце (им оказался все тот же Суржин Степан Всеволодович), но и перечень исходящих и входящих номеров. К немалому удивлению опера, телефон, по которому был сделан последний звонок, имелся в записной книжке опера. И принадлежал он старшему следователю по особо важным делам Логутенкову.
– Шилов,– назвал себя опер.
Игорю Геннадиевичу потребовалось секундное усилие, чтобы вспомнить Шилова.
– Привет,– сказал Логутенков.– Чем могу?
– Знаешь такого Суржина Степана Всеволодовича?
– Знаю,– осторожно ответил следователь.– Что‑то случилось?
– Возможно. Ты как, хорошо с ним знаком?
– Степа – мой друг,– прямо ответил Логутенков.
Шилов не стал бродить вокруг да около.
– Он тебе звонил в четверг вечером?
– Да,– подтвердил следователь.– И должен был заехать. Но не заехал. Я ему звонил на сотовый – впустую.
– Его сотовый в моем сейфе,– сказал Шилов.– С утра пятницы. Я его не включал. Мы нашли его машину, незапертую.
– Которую? – спросил Логутенков.– У него их две.
– «Ниву.»
– Он ее недавно купил. По доверенности.
– Доверенность тоже у меня.
– И что еще?
– Например?
– Например, пистолет.
– А у него есть пистолет?
– Есть. «ПМ».
– Занятно. Слушай, Игорь Генадьич, а он не из наших, твой друг?
– Уже нет. Но был из ваших.
– А теперь где работает?
– В Смольном.
– Блин!
– Ладно, не переживай,– сказал Логутенков.– Со Смольным я разберусь. Если на работе не появлялся, значит, пусть в розыск подают.
– А‑а‑а,– протянул с явным облегчением Шилов. Потеряшкой будет заниматься ОРО, отдел розыска, по месту жительства пропавшего.– Понятненько… Народ мы тут опросили. По нулям. С машиной что делать?
– Пускай пока постоит. Родственников я извещу. Давай, до связи.
– Пока.
На работе Суржин не появлялся. Зато вернулся из столицы его непосредственный начальник. Господин Кренов, депутат Госдумы и председатель Комиссии. Народный избранник милостиво согласился уделить Логутенкову пять минут своего драгоценного депутатского времени. Господина Кренова пропажа заместителя не встревожила: Суржин и раньше имел обыкновение исчезать на несколько дней. Правда, всегда об этом заранее предупреждал. Логутенков попытался объяснить депутату, что основания для беспокойства все‑таки есть. Тот спорить не стал, сказал:
– Вам виднее. Чем могу помочь?
– Заявление на розыск необходимо подать.
– Сделаем,– ответил депутат.– Пришлите факсом образец.
– Я сам напишу,– сказал следователь.– Вы только подпишите и отправьте. Только официально, с исходящим номером, как положено.
– Сделаем. Может, нажать, чтоб шевелились? Через начальство?
– Не надо,– отказался Логутенков.– Это моя территория, сам разберусь.
Заявление из Смольного и без нажима в работу возьмут.
Капитан Онищенко Павел Ефимович был толст, опытен и осторожен. В ОРО работал недавно. Перевелся из Невского «убойного». По семейным обстоятельствам. Хотя «семейными» их можно было назвать только в широком смысле. Если перевести на русский язык слово: «мафия». С переводом «обстоятельства» ушли, а вот семейные, в узком смысле, проблемы остались. Чтобы их решить глобально, нужны были деньги – отселить тещу. Вопрос решался. Но крайне медленно.
Материал по Суржину Онищенко принял без радости. Понимал: ничего, кроме беспокойства и неприятностей (Смольный, блин!), не предвидится.
С Суржиным Онищенко лично никогда не пересекался, хотя за время работы в органах фамилию, конечно, слышал. Ничего дурного. Однако, если мент ухитряется пролезть в Смольный, это свидетельствует о его особой хитрожопости. Тем более, он не какой‑нибудь консультант по связям, а самостоятельная шишка, зампред какой‑то, мать ее так, специальной комиссии. Тут или мохнатая лапа нужна, или толстая пачка «гринов». Откуда у мента бабки? Вопрос для первоклассницы. А он, капитан Онищенко, почти правильный мент и отличный опер, даже две звезды при двух просветах не выслужит. Скорее всего. В общем, таким, как Суржин, Онищенко откровенно завидывал. Да хоть бы он их нежно любил, какая разница? Конечно, сунуть в стол заяву на фирменном бланке с исходящим номером за подписью депутата, скрепленной гербовой печатью, капитан не рискнул. Но ничего хорошего от дела не ждал. Субъекты вроде Суржина просто так не теряются. Есть очень приличная вероятность, что зампредседателя уже кормит червячков. Или общается с утюгом на уединенной дачке. Да‑а‑а… А то еще не сегодня‑завтра замаячат на горизонте, как всегда в таких случаях, сотрудники «компетентных органов»…
Не откладывая, Онищенко направил стопы к подписавшему заяву депутату. Тот, вопреки ожиданиям, пальцы гнуть не стал: принял сразу, опрашивался охотно, но ничего толкового не сообщил. Нет, никаких угроз, никаких врагов. Близких родственников нет, любовница, если и имеется, то депутату она не известна. А о занятиях пропавшего сановник высказался и вовсе уклончиво, мол, «связаны с вопросами соблюдения конституционных прав граждан». Иного опер и не ожидал. Если, допустим, Суржин ведал «черной кассой», депутат вряд ли скажет об этом представителю правоохранительных органов. В утешение Онищенко было позволено осмотреть кабинет пропавшего и побеседовать с секретаршей. Та сообщила еще меньше начальника, а кабинет оказался девственно пуст. Ни одной интересной бумажки ни на столе, ни в нем. Ни одной записи на перекидном календаре. Ключи от сейфа обнаружились в верхнем ящике стола. Заглянув в сейф, Онищенко обнаружил немного ветоши, грязное вафельное полотенце, растворитель и флакон с маслом. Поскольку опер уже знал, что у Суржина есть личное оружие, то осмотр сейфа принес не больше информации, чем осмотр стола или холодильника, в котором, кстати, присутствовала бутылка водки и приличный кусок «краковской» колбасы – на вид съедобной.
Правда, был еще компьютер. Но когда Онищенко его включил, оказалось, что нужен пароль. Опер посидел немного, глядя на отличный пятнадцатидюймовый монитор «Сони‑тринитрон», а потом спросил у секретарши, серьезной дамы бальзаковского возраста, не знает ли она пароль.
– Просто нажмите «Enter»,– посоветовала секретарша.– Вам кофе сделать?
– Буду очень признателен.
Но толку оказалось немного. В «портфеле» было пусто. Онищенко наугад пошарил по каталогам, прикинул примерный объем документации – тянет мегабайт на двести – и понял, что на разбор ее потребуется как минимум месяц. Кроме того, в компьютере имелся CD‑рекордер, а в коробке – с полсотни дисков, причем треть – записанные самим Суржиным.
Секретарша принесла кофе и два квадратика печенья. Онищенко поглядел на печенье, подумал и полез в холодильник за колбасой. Умяв полкило «краковской», опер почувствовал себя бодрее. Но оптимизма по‑прежнему не испытывал. Он очень трезво сознавал: ему не хочется рыться в этом материале. Накопай он что‑то серьезное, какой‑нибудь крутой компромат – все равно притормозят. Может – приказом сверху, а может – вообще прихлопнут, как комара. Одно «утешение»: зацепиться пока совершенно не за что.
Тем не менее Онищенко, подумав немного, взял чистый «сидюк» и скачал с жесткого диска все перспективные, на взгляд, директории, ссыпал в коробку диски и дискеты и забрал с собой… А секретарше оставил расписку. Если пропавший, вопреки ожиданиям, просто загулял – приедет и заберет. Сделав дело, опер отправился кушать шашлык. Халявный, поскольку хозяин харчевни был у него в неоплатном долгу. За сохраненное здоровье.
Вернувшись к себе, Онищенко закурил сигаретку и настроился подумать о возвышенном. Не удалось. Оказывается, его искал начальник. Причем гневался, поскольку не нашел.
Павел Ефимович вздохнул тяжко и отправился «на ковер».
Вообще‑то начальник был ничего мужик, вояка‑артиллерист, недавно уволившийся и быстренько утвержденный в столоначальники повелением свыше. Милицейский стаж у него был – как у цыпленка клювик, но зато звание майора сохранено, отсюда и должность, и оклад жалования…
Онищенко майор недолюбливал, скорее всего – просто комплексовал на профессиональной почве. В розыскной работе артиллерист не понимал ни хрена. Зато организовать, потребовать, поставить задачу вояка умел и, что особенно важно, всегда был готов отчитаться перед вышестоящими. С руководством ладил и, что характерно, своих в обиду не давал. Сам дрючил. Правда, таких, как Онищенко, профессионалов дрючил аккуратно: осозновал свою некомпетентность и зависимость. Короче, должности своей начальник соответствовал.
– По Суржину есть что? – требовательно спросил майор.
– Пока немного,– осторожно ответил Онищенко.– Опросил заявителя, осмотрел рабочее место.– И осведомился многозначительно: – Что, уже звонили?
– Не твое дело,– буркнул начальник.– Иди работай. С Логутенковым свяжись, искал тебя.
Онищенко позвонил в прокуратуру:
– Искал меня, Генадьич?
– Да. Пал Ефимыч, Суржиным ты занимаешься?
– Я.
– Давай ко мне, Паша, разговор есть.

Глава шестая

Любка возвращалась домой значительно раньше, чем предполагала. Филе предложили какую‑то халтуру, так что катание на пароходике, прогулка по ночному Питеру, пиво с орешками и все прочее в каком‑нибудь парке типа Сосновки (лето лучше, чем зима) – отменилось.
«Ничего,– думала Любка.– Видик посмотрю с папой‑мамой, высплюсь по‑человечески, без комаров…»
Любкин подъезд был в третьем из последовательно расположенных дворов. Осенью и зимой, в темноте, идти страшновато. Но Любка – девушка крепкая. Треснет – мало не покажется. А сейчас лето, вообще белые ночи, светло…
Малорослый пацан отделился от подворотенной стены, заступил Любке путь. Чего ему, шибздику, надо?
– А ну, стоять!
Любка сначала даже не испугалась, а удивилась.
– Ты… – начала она.
И отшатнулась, когда лезвие ножа метнулось к ее глазам.
– А ну, стоять! – прошипел Кошатник, преграждая девке дорогу.
– Ты… Уп!
Узкое лезвие прыгнуло к носу девки, и морда у нее враз посерела. Так вот, сучка! Рост у Кошатника мелкий, зато ножик острый!
Свободной рукой Кошатник сцапал крестик у нее с груди, полоснул по шнуру и засунул в карман. Пригодится.
Любка испугалась по‑настоящему. Даже не ножа (ножом ее как‑то уже пугали), а рожи этого недомерка. Как‑то сразу стало понятно: пырнет запросто. А когда он сорвал с Любки крестик, девушке стало совсем нехорошо, даже затошнило от страха. И как назло – никого вокруг.
«Маньяк!» – мелькнула жуткая мысль.
Надо кричать, бежать, драться – все равно хуже не будет… Но тело – как ватное.
Схватив девку за теплое плечо, Кошатник пихнул ее к черной пасти подъезда. Девка уперлась. Здоровая. На полголовы выше Кошатника.
– А ну пошла! – свирепо зашипел Кошатник.– Хочешь, чтоб нос отрезал?
Лезвие коснулось переносицы девки, и та обмякла. Кошатник любил гнуть именно таких, здоровых. Таких, что и в школе, и в путяге глядели сквозь него, как через пустое место: болтается, мол, что‑то такое, плюгавенькое, плевка не достойное. Здесь, в пустынном переулке, все меняется. А сейчас вообще будет что‑то особенное. Раньше Кошатник просто пугал их: затаскивал в подъезд, подкалывал ножичком, стращал, пока в трусы не напустят. Возбуждался от этого дико, просто сразу кончал. Кончал и отпускал дур. Знал, что в ментовку не побегут: не порезаны, не изнасилованы, а трусы и постирать можно.
Ментов Кошатник все же побаивался. Вон, брательник старший пятый год мотает, и еще три осталось. Были бы бабки, уже вышел бы… А может, хорошо, что сидит. Пока с ними жил, лупил Кошатника каждый день за упрямый характер. С ментами небось драться не стал. Пришли, руки выкрутили, пошел, как миленький. Как эта дура‑девка.
Кошатник затолкал ее в подъезд, стал лапать левой рукой. Девка передергивалась, но терпела, потому что в правой руке у Кошатника нож, и нож этот упирался ей в живот.
Кошатник чуял, как она потеет от страха и тоже дрожал. От возбуждения. И от того, что решил: кончу – зарежу. А Сатана сделает так, чтоб никто Кошатника не поймал. Вон Николай, он…
Где‑то наверху хлопнула дверь. Раздались мужские голоса, быстрая чечетка каблуков по ступенькам. Кошатник втиснул девку поглубже в угол. Подъезд темный, их не заметят.
– Пикни только – кишки выпущу! – посулил он, нажимая острием на девкин живот.
Шаги смолкли. Щелкнула зажигалка, бледный огонек вспыхнул на площадке первого этажа. Тут нервы Кошатника не выдержали – он шарахнулся от девки и пулей вылетел на улицу.
Прикурившие парни вышли секунд через десять, когда юного сатаниста уже и след простыл. Любку они не заметили. Она еще минуты три простояла, прислонясь к стене и борясь с дурнотой, а когда вышла из подъезда и побрела домой, то уже точно знала, что никому, никогда, ничего не расскажет.

Глава седьмая

Поговорив с Логутенковым, Онищенко смотался в пригород забрать мобильник и доверенность. Потолковали с Шиловым, сходили выкупались и расслабились немного. Так что, когда Онищенко вернулся домой, то услышал в свой адрес немало неприятных слов. На жену Павел не обижался: он ее любил и знал, что бедняжке и так несладко приходится. Наверное, она даже понимает: непьющих ментов не бывает. Работа такая. Но есть еще теща, которая прямо не скажет, но будет пилить и зудеть, допекая Машу, чтобы та «воздействовала на пьяницу».
Онищенко сунул под кран лысеющую голову, слегка взбодрился, покушал, выполнил отцовский долг, сыграв с сыном в лото (дочка уже спала), чмокнул его в макушку, подумал: «Завтра приду пораньше» – и завалился спать. Засыпая, слышал, как жена возится в ванной… Чудо, а не баба! Попробуй найди такую где‑нибудь в Европе‑Америке!
На следующий день Онищенко первым делом наведался на квартиру Суржина (естественно, никто не открыл), затем посетил место жительства Куролестова – с аналогичным результатом. Решил зайти еще раз, попозже. Суржин‑то – бобыль, а с Куролестовым прописаны жена и дочка. Кто‑то должен быть.
На работе Онищенко опять вызвал начальник. Поинтересовался, где капитана черти носят. Онищенко ответил. Майор потребовал доложить, что наработано по Суржину. Онищенко доложил. Начальник пожевал губами: возможно, хотел похвалить, но хвалить подчиненных не привык, и добрые слова где‑то потерялись.
Вместо этого сказал:
– Кренов звонил. Депутат твой.
– Хочет что‑то сообщить? – заинтересовался Онищенко.
– Нет. Интересовался, что нового. Просил держать в курсе. Ты, это… проинформируй его, что и как. Человек весомый.
– Да? Может, ему план розыскных мероприятий на утверждение дать? – съехидничал Онищенко.
Начальник пожевал губами… И вдруг взъярился:
– Ты мне тут этого не надо, понял! По закону строго чтобы! Но информируй, как положено!
Онищенко хотелось сострить: кем положено, на что и где это положение? Но удержался. Тем более, что были у начальника и… хм… положительные стороны.
Майор посопел грозно, но поскольку опер молчал, то смягчился.
– Ладно,– буркнул.– Иди. Работай.
– Ну, Пал Ефимыч, не тяни кота за хвост, выкладывай! – нетерпеливо проговорил Логутенков.– Что у тебя есть?
– Ну, есть немножко,– Онищенко вздохнул.– Гражданин Куролестов Петр Дмитриевич, друг Суржина и номинальный хозяин «Нивы», работающий старшим мастером в АОЗТ «Мальта», тоже пропал. На работе не появлялся, начальство об отлучке не предупредил, чего прежде за ним не замечалось. Куролестов на хорошем счету, да и работа из тех, которыми не разбрасываются: зарабатывает старший мастер поболе иного директора.
– А чем эта «Мальта» занимается?
– Фурнитура, электрооборудование, сельскохозяйственный инвентарь, скобяные изделия. Много чего. Криминала за ними не числится, «крыша» у них – «Богатырь». Нормальная «крыша», не бандитская. А что?
– Так, ничего. Продолжай.
– Нет, погоди. Ты ведь Суржина хорошо знаешь? Что их может связывать с этим Куролестовым, кроме того, что оба на нашей земле проживают? Социальная среда – разная, круг общения… Чиновник мэрии и старший мастер мелкой фирмочки… Понимаешь?
– В школе они вместе учились,– ответил следователь.– Ты продолжай.
– Связался с матерью Куролестова. Относительно местонахождения сына, невестки и внучки ей ничего не известно. Уговорил ее подать заявление на розыск. Хочу на законном основании осмотреть квартиру.
– Есть смысл?
– Есть. Бабульки у подъезда видели, как Куролестов и Суржин в четверг, около девятнадцати, вместе уехали на той самой «Ниве». Объяснения я, кстати, у бабулек взял, в материале есть.
– Вот это интересно! – Логутенков встал и принялся описывать круги по кабинету.– А жена Куролестова?
– А тут, Генадьич, вообще полная ерунда. Мамаша Куролестова показывает, что отношения у супругов ой как далеки от идеала.
– Ну да, спросил свекровь про невестку!
– Как раз наоборот! Свекровь с невесткой нормально общаются, хотя невестка уже с полгода с супругом не живет и вот‑вот на развод подаст. Мадам Куролестова, кстати, нынче пребывает в Форосе, в санатории. Она там каждый год отдыхает и пару дней назад оттуда свекрови звонила. По межгороду.
– Ага,– сказал Логутенков.– Идеальное алиби. Снимаешь трубку, набираешь восьмерку, затем код. Привет из Фороса! Нет, Паша, ты уж сделай все как следует. И за город хорошо бы тебе еще раз съездить, место осмотреть, где машину нашли.
– Отработаю. В Форос позвоню и справочку оформлю. Исключительно для тебя. А ты, Генадьич, раз такой умный версии выдвигать, тем более Суржин – твой кореш, завтра в качестве практической помощи мне что‑нибудь подкинь. Суржин у меня не единственная потеряшка, а за город туда ехать, чтоб ты знал, в один конец сорок минут на электричке.
– Это ты насчет машины намекаешь? – догадался Логутенков.
– Ага. Я вчера на своих двоих за город таскался. А время у меня – не резиновое.
– Машину свою дать не могу,– покачал головой следователь.– Самому нужна. Но… Знаешь что, Паша: у меня тут студент с юрфака стажируется. С колесами. Я его попрошу. Согласится – получишь машину с шофером.
– Премного благодарен, ваша честь!
После ухода опера Логутенков закурил, взял стул и сел у окна. Он любил курить и думать, глядя на зеленую листву или, в холодное время, на голые лапы веток. За окном было непривычно пусто. Старый тополь спилили неделю назад. Глухая стена дома напротив не способствовала размышлениям, но привычка осталась. Если бы он не проявил инициативу, можно поклясться: никто бы палец о палец не ударил. Подумаешь, брошенная машина! Была б заперта – вообще бы до зимы стояла. Не объявляется хозяин – это его проблемы. И не повод считать, что хозяин мертв. А может, он в Эфиопию репатриировался? Как прямой потомок Пушкина… Нет, ты, Логутенков, все сделал как надо.. И очень удачно, что розыск поручили цепкому и хитрому Онищенко. Очень, очень удачно!
Фамилию «Куролестов» Логутенков от Степы слышал, хотя самого Куролестова никогда не видел и круга его интересов не представлял. Впрочем, это не имело значения. Как не имело значения, за что убили Степу. В том, что его убили, Логутенков был почти уверен. Он хорошо знал Суржина. Живой, тот непременно объявился бы. А версию о похищении Логутенков даже не рассматривал. Он точно знал: Степа не играл с большими деньгами, а с небольшими обращался очень осторожно. Куролестов, Куролестов… Или все‑таки политика? Господин депутат – чистый политический деляга. Насколько знал Логутенков, у Кренова – свои игры, у Степы – свои. Может быть, Суржин что‑то громкое нарыл? Или увидел то, что видеть не положено? Возможно. Но маловероятно. Степа ведь не руками‑ногами шарил, а факты анализировал. Анализировал и использовал. А получал факты от других. Например, от него, от Логутенкова. Неплохо бы узнать, от кого еще. Старший следователь догадывался, что некто, посадивший Суржина на его зампредседательское место, тоже может заинтересоваться его пропажей. И этот некто – определенно не Кренов. Депутата, скорее всего, попросили возглавить комиссию, и он не отказал. Но не факт, что вышеупомянутый некто по сей день продолжал контролировать своего ставленника. Кто их разберет, эти политические игры?
Краем уха Логутенков слыхал о какой‑то общественной организации, с которой его друг был крепко связан, но, как назло, ее название вылетело из головы. Ничего, вспомнится. Черт! Жаль, если Степку действительно убили!
Из докладной записки первого заместителя председателя Специальной комиссии С. В. Суржина, представленной Федеральному Комитету по обеспечению конституционных прав (ФККП):
«…В последнее время на территории Санкт‑Петербурга и Ленинградской области активизировал свою деятельность ряд псевдорелигиозных организаций сатанинской направленности. Первичный анализ имеющихся материалов дает основание рассматривать некоторые из этих организаций как крайне опасное социальное явление. Идеологической базой сатанизма являются лозунги „Смерть всему живому!“, „Война христианству!“, „Бог христиан мертв!“, „Слава Сатане!“ и тому подобное. Есть основания полагать, что поклонение Сатане включает ритуальные убийства и человеческие жертвоприношения. А также растление малолетних, осквернение могил, издевательства над животными, употребление и распространение наркотиков, сексуальные оргии, извращения, осквернение храмов. Не исключена возможность создания на базе сатанинских групп вооруженных формирований и проведение террористических актов…» 

Глава восьмая

– Дашка, Дашка – круглая мордашка! – пропел Юра.
Даша запустила в него стаканом для карандашей.
– Дарья! – раздался строгий голос из‑за дверей.– Что у тебя там происходит?
– Это не я, это Юрка безобразничает! – крикнула Даша.– Альбина Сергеевна, можно я уйду?
– Резюме где? – Альбина Сергеевна Растоцкая появилась в дверях.– Здравствуй, Юра!
– Здравствуйте!
Даша подала Растоцкой распечатку.
– Тут и записка вашего брокера.– Даша скривила губки.– По‑моему, он дурак.
– Если дурак, будем менять…
Зазвонил телефон, Даша потянулась к трубке.
– Иди уж! – сказала Альбина Сергеевна.– Растоцкая у телефона…
Даша подхватила сумочку и выскользнула в приемную.
– Пока, Майка! – махнула она секретарше.
– Пока! До свиданья, Юра! Приходите еще!
– Обязательно! – Юра улыбнулся бывшей «Мисс Петергофский Карнавал» и получил от Дарьи кулачком в бок. Довольно основательно.
В узком коридорчике, занимая половину его ширины, восседал охранник Филя. Белая рубашка, галстук – и не вписывающийся в деловой имидж пятнистый бронежилет с нашлепкой на груди «Ассоциация безопасности „Шлем“».
– Ах, Дашенька, когда же мы с вами в «Шанхай» пойдем? – осведомился он, демонстративно игнорируя Юру.
– Филя, я же сказала, что не люблю китайскую кухню.– Даша фамильярно похлопала по пятнистой спине.– Дверь открой.
На Невском было жарко. И многолюдно, несмотря на жару.
Даша надела темные очки, одернула платье:
– Как я выгляжу?
Тонкая талия обвита плетеным поясом. На ногах такие же, в тон, плетеные туфельки, золотистая коса оттягивает затылок.
– Ошеломляюще! – Юра улыбнулся.
– Как Альбина?
– Круче!
– Это ты врешь! – засмеялась Даша.– С моей плебейской мордочкой!
– А глаза у тебя синие, как сон! – патетически произнес Юра.– Правда, за очками не видно.
– А что видно?
– Ноги,– сказал Юра.– У твоей Альбины, заметь, юбки значительно длиннее. Куда пойдем?
– Туда! – Даша махнула рукой в сторону Фонтанки.– Ты есть хочешь? Нет? Тогда купи мне мороженое!
– Блин! – хрипло сказала Светка.– Какая я стала тощая! Дай попить!
Слава протянул ей початую бутылку пива. Теплая жидкость вызвала у Светы приступ тошноты, но она справилась, влила в себя все до конца. Чуток полегчало.
– Ну как прошло? Нормально? – спросила она и только сейчас заметила, что ее Слава вроде бы слишком угрюм. Обычно после Черной службы ее дружок пребывал в умиротворенно‑расслабленном состоянии.
– Ты что, ни хрена не помнишь? – мрачно спросил Слава.
– Не‑а.– Светка почесала между ног, подошла к окну: какие‑то гаражи, бурьян.– Это мы где? – спросила она.– И где остальные?
– В п…! – буркнул Слава. Он сидел, скрестив ноги, на самодельном топчане, застеленном грязным одеялом.– Ты точно ничего не помнишь?
– Да что ты пристал! – обиделась Светка.– Сказала – не помню! Николай где? Как трахать, так впереди паровоза, а как ломак снять – хрен! Где Николай, спрашиваю? Мне колеса нужны!
– Потерпишь.
– Да пошел ты! Всё! Я домой иду!
Светка направилась к двери, но Слава, вскочив, перехватил ее:
– Стой, дура! Куда ты поперлась голая?
– А? – Светка удивленно посмотрела на свои груди.– И правда. А где мои шмотки?
– Нету!
– Тогда давай мне свои штаны! – Светка дернула за ремень его джинсов, расстегнула молнию.– Во блин! – удивилась она.– Ты чё, ночью не натрахался?
Слава молча освободился от одежды, так же молча завалил ее на топчан. Светка лежала неподвижно, глядела в потолок. По потолку ползали мухи.
– Ну, ты кончать будешь или как? – спросила она.
– А ты?
– А мне по фигу.
– То есть как? – Слава остановился.
– А так,– Светка разогнула ноги, покачала грязными пятками.– Не о‑щу‑ща‑ю. Чё стал? Давай, мне без разницы.
Слава целую минуту пристально глядел на осунувшееся лицо подруги. Так пристально, что она забеспокоилась:
– Э, Славик, ты чего?
И тут он ей врезал.
«…На встрече в заранее условленном месте источник сообщил, что ему стало известно о связи фигуранта с одним из работников морга Четвертой горбольницы по фамилии Гунин. По внешним признакам уверенно установить принадлежность Гунина к кругу разрабатываемых затруднительно, но допустить такую вероятность, учитывая манеру держаться, а также конспиративность, проявленную Гуниным при проведении встречи, вполне возможно. Источник сообщил также, что Гунин пользуется мобильным телефоном. Проведенная проверка показала, что телефона, зарегистрированного на фамилию „Гунин“,– нет. Возможно, использовано подставное лицо или же номер оформлен за рубежом». 
Справка: Информация в отношении Гунина первичная, представляет оперативный интерес. 
Мероприятия: По получении установочных данных Гунина дать задание на квалифицированную установку силами сотрудников ОПУ. 
Из рапорта майора Д. 
Резолюция: Информация интересная. Взять Гунина в активную разработку. 
Приписка: На Гунина заведена разработка под условным наименованием „Нибелунг“. №… от …» 

Глава девятая

После тренировки все рассыпались на группы: кто в метро, кто на трамвай‑троллейбус. Юра с Федей обычно отделялись от остальных и шли прогуляться, поговорить. Времени на общение у обоих оставалось немного. У Кузякина – работа, у Матвеева – экзамены.
В этот вечер Кузякина не было – вечерняя смена, и Юра решил воспользоваться моментом.
– Прогуляемся? – сказал он, хлопнув Славу по плечу.
– Надолго? – настороженно спросил Слава.
– На пару слов.
– Ну давай.
Они отделились от остальных, свернули во дворы. Юра молчал, думал, как начать.
– Не знаешь, когда сэнсэй вернется? – спросил Слава.
Матвеев пожал плечами.
Еще минута тишины.
– Ты просто так меня позвал или дело какое? – не выдержал Слава.
– Дело,– ответил Юра.– Федька говорил, ты с ним о чем‑то оккультном хотел потолковать?
– Было,– согласился Слава.
Внутри ёкнуло: «Работает! Только подумал – и он сам пришел! Вот что значит истинная Сила!»
Но, боясь спугнуть, ответил осторожно:
– Твой дружбан сказал: ему неинтересно.
– Ему – нет,– кивнул Матвеев.– А мне – да…
Теперь Славе трудно было представить, как он жил раньше. Словно слепой был. Теперь он прозрел. И увидел, кто по‑настоящему правит миром. Вот тетка идет навстречу, толстая, как свинья. Это потому что пожрать любит. А девчонка рядом с ней – сиськи вперед, волосы красные, губы красные: этой выпить и потрахаться. А вот этому мужику – просто выпить. Побольше и почаще. А эти пацаны приключений ищут. В пятак кому двинуть…
– Здорово, Славик! Как твое ничего?
– Здорово, Буц! Привет, Химик! Нормально.
– А чего на тусовку не пришел? Классно играли!
– Тренировка. Ладно, пока. Некогда.
Отвалили. Сигаретки, пивко. Химику Слава полгода назад зуб выбил. Вздумал Светку клеить. Слава ему сказал вежливо – не понял. Потом понял. Когда фиксу вставлял. Теперь под блатного косит, придурок. При встрече сразу руку тянет. Дружбан, блин. Все – одинаковые. Все хотят получать удовольствие. Жрать, пить, трахаться, колоться. Все хотят ловить кайф. Но никто не понимает, почему так. Глупые христиане думают, что это грех, и бегут в церковь. Покаются и опять ищут, где кайф словить.
И только избранные знают, почему так. Избранные, такие, как Слава, знают – никакого греха нет. И закона тоже нет. Сказал умный человек: «Делай, что хочешь. Вот и весь закон». Удовлетворяй свои желания сейчас и не позволяй никому на тебе ездить. Люди рождены хищниками. А если кто‑то хочет стать овцой – его сожрут. Лично он, Слава Плятковский, овцой не будет. И точка.
Подходя к подъезду, Слава на всякий случай глянул на свои окна. Шторы на кухне задернуты. Значит, все в порядке. Если бы его ждали менты, мать раздвинула бы шторы.
На лавочке у подъезда сидела малышня. А ведь уже почти одиннадцать. Правда, лето. Светло и тепло.
– Привет, привет, привет!
Слава небрежно кивнул.
– Оксанка,– сказал строго,– ты что домой не идешь?
Оксанке, десятилетней девчонке с желтыми, как перья раннего одуванчика, волосами, Слава покровительствовал. Малявка жила без родителей (куда делись – неизвестно), с бабкой. Прошлым летом Слава хорошенько вздул сопляков, устроивших ей «пятый угол». С этих пор малявка числилась как бы под его покровительством, глядела на Славу с обожанием и тихо демонстрировала преданность. Славе приятно чувствовать себя великим человеком. Приятно и полезно: девчонку всегда можно послать с каким‑нибудь мелким поручением. Это было честно. Под Славиным крылом тихий одуванчик ожил и больше не чувствовал себя во дворе крайним и беззащитным. Слава был скор на расправу, а главное, быстро бегал, поэтому самого шустрого мог изловить и нащелкать по макушке.
– Домой! – строго сказал Слава, и девочка послушно поднялась.– Никто не обижает? – осведомился многозначительно.
– Не‑ет! – Оксанка улыбнулась.
Васильковые глаза сияли. Ухватив ручонкой Славины пальцы, потащила его в подъезд: вроде как он ее провожает. Оксанка жила на первом этаже. Слава подтолкнул ее к двери, растрепал ладонью желтые перышки:
– Пока.
– Пока! – звонко пискнула малявка, дотянулась до звонка, а Слава взбежал на свой этаж.
Маленький человечек, как всегда, поднял ему настроение. Хотя и не укладывался в систему, управляющую миром. Систему поиска удовольствий и удовлетворения плоти. «Это потому, что она маленькая,– подумал Слава.– Вырастет и станет как все».
Почему‑то эта мысль была ему неприятна.
Родители смотрели новости. Смотрели и комментировали. Слава тихо вошел, запер дверь и отправился на кухню ужинать макаронами с дешевым фаршем. Ничего, если хорошенько полить кетчупом – нормальная жрачка.
На кухне появился отец.
– Как дела?
– Нормально,– с полным ртом пробормотал Слава.
– А наши опять заявление сделали.
«Наши» – это Владимир Вольфович.
Пока Слава ел, отец развивал тему: «Россия – для русских». То, что сам наполовину поляк, его не смущало. Вон Жириновский и вовсе Вольфович. Слава слушал впол‑уха. В общем, все было правильно. Если тебе что‑то нужно – возьми. Не дают – отними, и дело с концом. Но только не верилось Славе, что отец может что‑то отнять… Какие‑то они с матерью пресные. И желания у них пресные. Выцветшие. Слава другой. Настоящий Отец у него – другой. Тот, которому он служит. «Domini Satanas!» А этот – так… Макароны с фаршем. Слава сунул тарелку в раковину (мать помоет), обогнул папашу и ушел к себе. Достал бутылку пива, врубил музыку, сел в кресло и задумался. Подумать было о чем…

Глава десятая

– Веселые, однако, картинки! – изрек Онищенко.
– Хэви ме€тал! – уточнил прокурорский стажер, Дима Жаров, добродушный парень с могучим подбородком, счастливый обладатель старенькой «шестерки».
– Не‑а, блэк метал! – еще более компетентно заявил понятой, стриженный наголо малый, сосед Куролестовых. Второй понятой, папаша бритоголового, с большим интересом разглядывал выдержанный в багровых тонах плакат, где мускулистый рогатый чертяка пользовал юную блондинку способом, популярным у сексуальных меньшинств.
Семиметровая комнатушка, где обитала дочь Куролестовых, разительно контрастировала с бедновато‑добропорядочным интерьером остальных комнат.
Онищенко выдвинул верхний ящик стола и увидел среди прочего хлама и дешевой косметики спичечный коробок. Поскольку уже давно наступил век зажигалок, коробок, естественно, привлек его внимание.
В коробке оказалась «травка», то есть, говоря протокольным языком, «вещество зеленого цвета растительного происхождения с характерным запахом конопли».
Строго говоря, вещь криминальная, но в данном случае бесперспективная. Посему Онищенко просто положил коробок в карман.
Опять‑таки, строго говоря, обязательный осмотр квартиры при работе с потеряшками – вещь формальная. Обычно проводится на выявление следов борьбы, пятен крови, останков и частей тела… Вдруг сговорились невестка со свекровью и замочили родственников? Впрочем, участие жены пропавшего исключалось. Утречком Онищенко позвонил в Форос, переговорил с администратором санатория. По словам администратора, Куролестова Фороса не покидала. Онищенко, как и обещал Логутенкову, подколол справочку к материалу и занялся более перспективными версиями.
Осмотр личных вещей – инициатива опера. Но бабулька, понятное дело, об этом понятия не имела. Положено – значит положено. Попросил ее Онищенко «организовать» понятых, зашла к соседям и «организовала».
Пока Онищенко «проявлял инициативу» в маленькой комнате, в большой зазвонил телефон. Трубку сняла мать Куролестова.
– Это Петю спрашивают.– Она вопросительно посмотрела на опера. Тот решительно перехватил трубку.
– Петр Дмитриевич,– защебетали на том конце линии,– это вас из охранного предприятия «Броня» беспокоят, из бухгалтерии.
– Да,– сказал Онищенко, нисколько не смутившись.– Я вас слушаю.
Словосочетание «охранное предприятие» его весьма заинтересовало.
– Петр Дмитриевич, у нас тут налоговая проверка ожидается. То есть деньги по договору получены и приходный ордер и акт выполнения работ, а на договоре по оказанию вам юридической помощи…
– Юридической?
– Ну, тут написано «Консультация по правовым вопросам».
– Да. И что же?
– Так подписи вашей на договоре нет! Петр Дмитриевич, вы бы подъехали, будьте добры! Уж не подведите нас!
– Ладно, подъеду – изображая голосом недовольство, буркнул Онищенко.– Адрес напомните.
– Гороховая, шесть.
Капитан прикинул по времени и сказал:
– Буду через час.
– Это кто? – поинтересовалась мать Куролестова.
– С работы,– ответил опер.– Я разберусь. Дима, собери подписи, мы закончили.
До «Брони» Дима домчал с ветерком. Катать Онищенко ему не в тягость. Повеселее, чем с бумажками бегать.
Пока ехали, Онищенко принимал грозный вид и все думал, как ему «заморщить» охранное предприятие. Однако нарочитая агрессивность не понадобилась. Ему даже не пришлось воспользоваться домофоном. Прямо под надписью «ООО ОП „Броня“» с традиционным глазком телекамеры он нос к носу столкнулся со своим старинным корешем Колькой Свистуновым, с которым в прежние времена, когда работали в Центральном «убойном», не один пуд водки скушано.
Не виделись они давно, и Онищенко сразу отметил цветущий вид кореша, ладную куртку с кучей эмблем и надписей типа «секьюрити» и огромный бэйдж на груди с Колькиной фамилией и цветной фотографией.
– Пашка, ты?! – обрадовался Свистунов.– Каким ветром? Случайно не на работу устраиваться?
Темнить с Колькой Онищенко не было никакого смысла. Потому, выкурив с приятелем тут же под дверью по сигарете, капитан в двух словах ввел его в курс дела. Выяснилось, что в ОП Свистунов был не последним человеком, а целым старшим смены на каком‑то крупном объекте.
Оценив серьезность проблемы, Колька провел капитана внутрь. Своего кабинета у Свистунова не было. За ненадобностью. Поэтому расположились они в пустой раздевалке на кожаном диване, где помимо двух десятков шкафчиков имелись большой цветной телевизор и холодильник, из которого Свистунов извлек пару банок пива.
– Мое,– сообщил он.– Давай, выкладывай подробности.
Онищенко изложил полную версию: Колька зря болтать не будет.
– Что мне от вас надо, сам догадаешься,– закончил опер и устремил на кореша вопросительный взгляд.
– Понимаешь, старик,– начал Свистунов,– такое дело… Ну, ты законы знаешь… Тут у нас есть ребята, что раньше в наружке работали. Один, кстати, вообще по документам водилой трудится, ему и лицензии не надо, и ответственности нет… Короче, шефу иногда, ну по очень хорошим рекомендациям, перепадают клиенты, которым в качестве услуги нужно осуществить наружное наблюдение. Работаем мы осторожно, не зарываемся, в явный криминал не лезем и клиента, естественно, проверяем. Деньги, сам понимаешь, черные и распределяет их сам шеф среди исполнителей. Но на всякий случай оформляем какой‑нибудь левый договор на ерунду и какую‑то долю проводим по ордеру, официально.
– Да ладно,– махнул рукой Онищенко.– Я ж не налоговая полиция.
– Ну! – Свистунов повеселел.– Кстати, один из ребят, что по Куролестову работал, с минуты на минуту должен подъехать оружие сдавать, он со смены меняется. Только… – Бывший «убойщик» замялся.– Ты ведь на объяснение его брать будешь?
– Буду,– кивнул Онищенко.
– Нас не подставь, лишнего там не пиши.
– Можем с вашим шефом согласовать, если хочешь.
– Давай. Заодно и познакомитесь. Мало ли…
Через пятнадцать минут Онищенко уже общался с наружником – низкорослым мужичком невзрачной внешности.
– Дело – пустяк,– сказал «частник».– Этот Куролестов хотел, чтоб ноги за его дочкой поставили, боялся – спуталась девушка с криминальной компанией.
– Ну и что?
– А ничего. Связалась девчонка с придурками. Дьяволопоклонники. Экзотика, понимаешь. Балахоны, факелы, трах‑тарарах при луне. Мы их разок наблюдали за отправлением обрядов.
– А что за публика? – поинтересовался Онищенко.
– Сопляки! Мы троих по домам «развели», пробили по адресам, потом на пробу еще двоих – утром до места учебы сопроводили. Ничего особого. Дурные подростки. Девчонка туда с приятелем ходит. Таким же тинэйджером. Ничего, армию пройдут – вылечатся.
– Это смотря куда попадут,– заметил опер.
– Точно!
– Значит, без криминала? – спросил Онищенко.
– Без. Кошку, поганцы, убили, вот и весь криминал. Ну, между нами, травкой баловались и таблеточками тоже. Но по мелочи. Аптечная дешевка. Прихватить можно, но смысла нет. В общем, по просьбе клиента наблюдение сняли. А он нам еще и сверху накинул за то, что установили время и место очередного сборища. Мы это как нашу оперативную наработку подали.
– А на самом деле?
– Они на улице договаривались. И орали так, что на двадцать метров слышно.
– Больше вас не подключали? – спросил Онищенко.
Детектив покачал головой.
– На какой день, говоришь, это сборище намечалось? – спросил Онищенко.
– А я не говорил,– усмехнулся детектив.– Но могу сказать. На прошлый четверг. В девять вечера. А что?
– И где же?
Услышав – Ландышево – и сопоставив с местом обнаружения «Нивы», опер сразу почувствовал – в цвет!
– Ты не лыбься,– сказал он наружнику.– Есть предположение, что в этом адресе двойная мокруха может нарисоваться. Ваш клиент и его приятель.
– Эти? – недоверчиво проговорил детектив.– Ну, не знаю…
– Вот и я не знаю.– Онищенко полез в папку.– В общем так, мы сейчас в Ландышево съездим, а на обратном пути я заеду, составлю объяснение. А ты пока с руководством проконсультируйся, чтоб… Ну сам понимаешь.
Онищенко и Жаров покинули агентство, а озабоченный детектив двинул к начальству. Убийство клиента, пусть и после окончания срока договора, ничего хорошего «Броне» не сулило.
– Ну что, Дима, смотаемся в это Ландышево? – спросил капитан.– Бензина хватит?
– Не хватит – заправимся,– оптимистично ответил Жаров.
Участковый, пузатый краснорожий мужик с явственным запашком перегара, приезду городских нисколько не обрадовался, а на Шилова поглядывал с укоризной: мол, чего это ты на нашу землю городских притащил?
– Ландышево? Да никогда там ничего не бывало! – пробубнил он.– Вот в Пипине или там в Шадриках – это да. Криминальный труп в прошлом квартале. Еще сгорел один…
– Василич,– перебил местный опер.– Тебе вопрос задали.
– Да чего уж… – Участковый махнул рукой.– Ландышево – не то место. Там даже своя охрана имеется, хотя большие люди там не живут. У меня на земле вообще большие люди никто не живут,– изрек он с огорчением.
– Большие – это кто? – спросил Онищенко.
– Ну, авторитеты. А Ландышево…
– Поехали,– решительно произнес Жаров.
– Куда?
– На место.
– Не‑е! Я не могу! – Участковый вытер потный лоб.– У меня, понимаешь, люди придут… Слышь, Саныч, давай ты сам, а?
– Василич! – предупреждающе процедил Шилов.
Дима выдвинул челюсть и собрался было объяснить этому дачному Анискину, кто есть кто, но Онищенко жестом остановил стажера.
– У нас в машине пиво есть,– вкрадчиво молвил Онищенко.– Ты как, Саныч, пиво пьешь? А ты, Василич?
– Заманивешь,– шумно вздохнул толстяк.– Ладно, хрен с вами, поехали!
Дом двенадцать был последним на улице Березовой. Сразу за ним начинался лес. Напротив – участок с котлованом и кучей строительного мусора, рядом – белый каменный коттедж умеренной крутизны. Сам же дом двенадцать – новенькое деревянное строение с красной крышей. Перед домом – поляна, вдоль забора – высокий кустарник. Огородничеством хозяин участка не баловался.
Приехавшие вышли из машины, прошли через калитку на просторный участок. Участковый поднялся на крыльцо, постучал. Никакой реакции.
– Василич,– сказал Онищенко,– ты тут на своей земле, займись‑ка соседями, а мы вокруг дома пошустрим.
– И чего спрашивать? – недовольно проворчал участковый.
– Да все. Может, шум слышали, крики, выстрелы. Василич, ты же не первый год замужем, сам сообразишь.
Спровадив участкового, повернулся к остальным.
– Ну, за дело,– бодро изрек он.
– И что мы ищем? – настороженно поинтересовался Шилов.– Случайно, не орудие убийства?
– Не боись! – успокоил Онищенко.– «Глухаря» на тебя не скину! А ищи все. Особенно то, чего не должно быть!
Первую деталь обнаружил местный опер, привыкший возиться с растительностью.
– Гляньте, мужики! – позвал он.
В нескольких местах на участке дерн был аккуратно подрезан. Более густая, чем на остальной поляне, трава слегка подсохла и образовала два длинных – примерно три на два метра – прямоугольника. Остальные «подмены» были значительно меньше по площади.
– Оп‑па! – обрадовался Онищенко.– Ну‑ка!
Присев, он ухватился за траву, без труда сдернул дерновый квадрат. Шилов тоже опустился на корточки, потыкал землю пальцем
– Нет,– покачал он головой.– Грунт не трогали.
– Жаль,– искренне огорчился Онищенко.– А я уж думал: нашли! А за каким хреном его срезали, как думаешь?
Шилов пожал плечами.
– Может, кровь,– сказал он.– А может, по каким‑то садовым делам. Сделано, видишь, аккуратно. Старались ребята. Так что, Паша, ломик со следами мозгового вещества в кустах мы вряд ли найдем.
– А я вот что нашел! – Жаров держал за фитилек огарок черной свечки.
– Угу… – Онищенко приблизил длинный мясистый нос к огарку.– Ах какие пальчики! – восхищенно произнес он.– Просто как на пленочке! Ну молодец, Дима! Просто молодец! Ну, погнали дальше, мужики, пока солнышко светит.
К сожалению, больше на участке ничего не нашли. Правда, за участком, пошарив палкой в канаве у калитки, уже сам Онищенко обнаружил автомобильный брелок с тремя ключами. Сам брелок был безвозвратно испорчен, поскольку пребывание в воде плохо сказывается на электронике, тем не менее находка была любопытная.
В город вернулись около шести. Заехали в «Броню».
– День прожит не зря! – с удовольствием констатировал Онищенко, которого Жаров подвез домой.– Завтра к начальнику твоему пойдем: хвастаться! Если ему понравится, будем и дальше вместе работать. Ты не против?
– Нет. Мне понравилось,– ответил Жаров.
Он не знал, что завтра на работу пойдет пешком. За ночь с оставленных во дворе «Жигулей» некие умельцы снимут все четыре колеса.
«…На встрече в заранее условленном месте источник Острый сообщил: объект Кришна получил от неустановленного лица денежную сумму. Предположительно, не меньше пяти тысяч американских долларов. 
Источнику удалось установить, что объект Пастор имеет доступ в одну из закрытых групп второго уровня. 
Объект Шаман (Пархисенко) в личной беседе с Пастором хвастал, что имеет уже четырех неофитов, перспективных для передачи на высший уровень. Говорил также, что за каждого неофита, переданного наверх, он получит тысячу долларов премиальных и, кроме того, тысячу пойнтов заслуги, что соответствует двум ритуальным жертвоприношениям или пяти убийствам, совершенным ритуальным оружием. Объект намекал, что совсем недавно такое убийство совершил, но получить конкретную информацию о месте и времени не удалось. По словам объекта, до следующего посвящения ему остается три тысячи триста семьдесят пойнтов. 
Объект Мохнатый встречался с одним из лидеров велесовской преступной группировки Трубкиным (кличка Труба). Получить более подробную информацию в настоящее время не представляется возможным. 
Задание: Продолжить дальнейшее освещение образа жизни разрабатываемых лиц, выявлять факты их противоправной организационной деятельности… 
Справка: Информация представляет оперативный интерес. Указанные в сообщении лица являются объектами оперативной разработки под условным наименованием „Черная сеть“. 
Мероприятия: используя возможности МВД, получить возможно имеющуюся информацию в отношении разрабатываемых объектов. В соответствии с планом оперативных мероприятий в рамках разработки дать задание ОПУ на выполнение квалифицированной оперустановки. Особое внимание уделить установлению личности объекта Пастор. При получении интересующей информации по фигурантам дать задание на наружное наблюдение вышеуказанных лиц… 
Резолюция:Согласен. Особое внимание – информации об убийствах. Проверьте милицейские сводки. О результатах доложить. 
Григорьев». 

Глава одиннадцатая

Онищенко с интересом разглядывал сидящего перед ним человека. Холеные руки, холеное лицо с аккуратно подстриженной бородкой, тщательно отглаженный летний костюм, на среднем пальце правой руки – замысловатый серебряный перстень.
– Мучников Николай Иванович, проживающий по адресу: Саперный переулок, дом двадцать три, квартира шесть, так? – спросил Жаров.
– Так. А в чем, собственно, дело?
Гражданин Мучников имел вид уверенный, но с крохотной долей обеспокоенности. Вполне оправданной обеспокоенности. Специфика бизнеса по‑русски. Много ли у нас обеспеченных людей, которым нечего скрывать от закона?
– Та ничего серьезного, Николай Иванович,– Онищенко широко улыбнулся, продемонстрировав среднего качества зубы. Звук «г» он нарочито растягивал на малороссийский манер. Этакий добродушный простоватый мент, любящий выпить, закусить, потискать что‑нибудь мясистое женского пола.– Но, может, у вас, Николай Иванович, есть чего мне сказать?
Мучников пожал плечами:
– Совершенно не представляю, что может вас интересовать.
– А, прошу прощения, исключительно для протокола, где и кем трудитесь?
– Я продюсер.
– Продюсер? – простодушно удивился опер.– Это шо такое за бизнес?
– Я организую гастроли, в том числе зарубежные. Музыкальные коллективы, эстрадные шоу, показ моделей…
– Моделей? – переспросил Онищенко.– Ну теперь понимаю! – Он пошевелил в воздухе толстыми пальцами.– Теперь понимаю. А, прошу прощения, где вы, Николай Иванович, находились вечером в прошлый четверг?
– Какое это было число?
– Момент… – Онищенко сделал вид, что ищет по календарю.– Тринадцатое. Что, не можете припомнить?
– Ну почему же, могу. Тринадцатого числа этого месяца я находился в Финляндии. Если сомневаетесь, могу принести паспорт с соответствующими отметками.
– Ну что вы, что вы! – замахал руками Онищенко.– Я верю. Николай Иванович, дом номер двенадцать по улице Березовой в садоводческом товариществе «Ландышево» вам принадлежит?
– Мне. А что случилось? – Мучников слегка привстал.– Ограбление? Пожар?
– Та не, все хорошо! – Онищенко сделал успокоительный жест.– Целый ваш дом, стоит, не беспокойтесь. Николай Иванович, а кто еще кроме вас там проживает?
– Где?
– Та в доме этом.
– Никто.
– Да? – Густые брови опера взметнулись вверх, изображая крайнее удивление.– Вы не запамятовали, Николай Иванович? Может, ключи кому давали, подруге какой случайной или там родственникам?
– Нет,– последовал твердый ответ.– Ключи от дачи только у меня, родственников у меня нет, и случайных подруг – тоже.
– Это точно?
– Абсолютно. А в чем все‑таки дело?
– Та ничего особого,– опер махнул рукой.– Надо кое‑что уточнить для отчетности. Значит, Николай Иваныч, ключей от дома вы никому не давали и не теряли, так?
– Да.
– А может, на участок кого пускали?
– Нет. Все‑таки, что произошло?
– Та соседи жаловались. Шумят у вас на участке. Крики, поют, спать мешают…
– Мне об этом ничего не известно,– отрезал Мучников.– В Ландышеве я не был уже две недели. Вы уверены, что с домом все в порядке? – Нервное постукивание перстнем по столу.– А почему, собственно, товарищ капитан, эту жалобу соседей рассматриваете вы, а не тамошнее районное отделение?
– По месту жительства,– тут же ответил Онищенко.
– Но я же прописан не в вашем районе.
– Вас это беспокоит, Николай Иванович? – Онищенко поглядел на руку Мучникова, и тот, спохватившись, перестал стучать, достал из внутреннего кармана черную расческу на ручке, провел несколько раз по волосам.
– Я спрашиваю, это вас беспокоит? – повторил опер.
– Нет. Но довольно странно… – Мучников спрятал расческу в карман. Онищенко успел заметить на ней золотую готическую надпись.
– Ничего странного,– возразил опер.– Рассматриваем по месту жительства подавшего заявление. Значит, Николай Иванович, вы ничего не хотите больше сообщить?
– О чем?
– О событиях, имевших место на вашем участке?
– Если там имели место какие‑либо события, то мне о них ничего не известно! – отчеканил Мучников.
– Ну и хорошо,– благодушно кивнул Онищенко.– Тогда ознакомьтесь и подпишите.
Мучников прочитал, посмотрел на опера.
– Есть возражения по тексту? – спросил Онищенко.
– Слово «посторонним» пишется с тремя «о».
– Исправьте,– разрешил Онищенко.– Других возражений нет?
– Других нет.
– Тогда напишите «С моих слов записано верно, мною прочитано» и распишитесь. Вот и все. Благодарю за помощь, Николай Иванович. Всего хорошего!
Про дерн Онищенко ничего не сказал. И про свечку тоже. Всему свое время.
Сняв телефонную трубку, он набрал номер Логутенкова:
– Генадьич? Это Онищенко. Ты на месте? Тогда жди, я подъеду.
В кабинете Логутенкова сидела пожилая женщина.
– Мне подождать? – спросил опер.
– Останься, мы уже закончили.
Через минуту женщина покинула кабинет, а «важняк» полез за сигаретами.
– Дима мне намекнул, что вы кое‑что нашли.
– Сказал – что?
– Про дерн сказал. И как вы, вурдалаки, обрадовались, когда решили, что захоронку обнаружили.– Логутенков улыбнулся.– А про остальное – ничего. Тебя ждал.
– Так зови его.
– Он в больницу уехал. За заключением паталогоанатома по одному делу. Кстати, уже давно должен был вернуться.
– Ну тогда с этим подождем,– сказал Онищенко.– Я сегодня с владельцем дачи беседовал.
– Так быстро?
– Домой ему позвонил,– пояснил Онищенко.– Вежливо попросил подъехать. Ну он не стал откладывать как законопослушный гражданин.
– Так уж и законопослушный?
– В указанное время, говорит, находился в Финляндии.
– Не врет?
– А смысл? Проверить же – как два пальца.
– А как он вообще?
– Вообще… – Онищенко задумался.– Ничего не могу сказать. Акккуратный очень. В словах. С процедурой нашей знаком. Я ему сказал, что заяву соседей проверяю, так он спросил: почему я, а не по территориальности?
– И что ты ответил?
– Сказал: по месту жительства соседа. Мол, тот послал нам по почте.
– Может, лучше было Шилова попросить?
– Ничего. Если он – чистый, то не важно. А если нет – не имеет значения. Я его все равно насторожил. Да, Генадьич, перстень у него приметный. Крест нерусский, змея и звезда шестиконечная. А по паспорту не еврей и рожей тоже не похож. Хотя чернявый…
– Шестиконечная звезда, голубь, не национальный признак, а символ, к твоему сведению. Ну‑ка опиши этот перстенек подробнее.
– Я лучше нарисую. Дай бумажку.
Онищенко извлек ручку и по памяти, но с большой точностью изобразил мучниковский пестень.
– Ага,– сказал удовлетворенно Логутенков, поглядев на рисунок.– Египетский крест в шестиконечной звезде и все это в обрамлении пожирающей хвост змеи. Типичная, Паша, оккультная символика. Часто еще свастику по контуру изображают. Не было свастики?
– Не было. А откуда ты, Генадьич, такой умный?
– Да уж поумнее некоторых оперуполномоченных. А если без шуток, ты спрашивал у господина Кренова, чем их комиссия, а в частности, мой друг Суржин занимается?
– Спрашивал. Но их депутатство от ответа уклонились. И чем же?
– Как раз этим самым. Ритуалами, связанными с человеческими жертвоприношениями. Вот от Степы я этой символики и набрался. Собственно, он сам меня и ориентировал, а я с ним делился… кое‑какими материалами.
– Значит, Суржин занимался сатанистами.
– В основном.
– Тогда непонятно, почему он один, как дурак, поперся прямо к ним в зубы? Они ведь запросто могли его грохнуть? Какие‑то странные методы для серьезного человека!
– Странные,– согласился Логутенков.– Степа ведь не дурак. И бывший мент к тому же. Полезть вот так, нахрапом, без подготовки – не в его стиле.
– Тогда что же?
– Будем думать. А вот и Дима!
Жаров вошел в кабинет и положил на стол папку.
– Что так долго, Дима? До больницы езды пятнадцать минут. Были проблемы?
– Проблема одна,– ответил Жаров.– У меня ночью машину разули. Все четыре колеса. Обидно. Месяц как новую резину поставил. Так что не ездить нам больше с вами, товарищ капитан. По крайней мере в ближайшее время.
– Ну это мы поглядим,– сказал Онищенко.– А пока давай порадуем товарища следователя по особо важным делам нашими находками! – Он вынул их кармана два полиэтиленовых пакетика. В одном – огарок черной свечи, в другом – брелок с ключами.
Огарку следователь особого внимания не уделил, а вот брелок сразу же вытряхнул на стол.
– Так,– сказал он.– Где нашли?
– В канаве,– ответил Онищенко.– Перед калиткой.
Логутенков вертел брелок в пальцах, молчал.
– Эй! – не выдержал опер.– Генадьич, ты чего? Знакомая вещь?
– Знакомая,– глухо проговорил следователь.– Это ключи Суржина.
Надежда, что Степа жив и вершит где‑то свои секретные дела, таяла.
– Ладно,– сказал важняк, опуская ключи в карман.– Завтра поедем осмотрим квартиру. И заодно поглядим, на месте ли его вторая машина. Дима, можешь идти домой, а тебя, Паша, если минут пять подождешь, я подброшу.

Глава двенадцатая

Домой Дима Жаров ехал на автобусе. На маршрутке быстрее, но Дима экономил. Тратиться на маршрутки – мотовство. Лучше в конце месяца купить еще шестнадцать метров «оперативки» для компьютера. Хотя какая, блин, «оперативка»? Колеса же! Надо где‑то бабки искать…
Рядом с Димой, цепляясь за перекладину, слушал музыку прыщавый тинэйджер.
Подошла тетка‑кондукторша, глянула мельком на Димину ксиву. Тинэйджер тоже достал документ, который тетка так же механически отсканировала и двинулась дальше. На физиономию меломана она глаз не подняла – и напрасно. Документ был «чернобыльский», а на «ликвидатора» меломан никак не тянул. По сопливому возрасту.
– Чего, бля, смотришь? – вдруг изрек сосед, перехватив взгляд Жарова.– По ушам дать?
Дима удивился.
– Мальчик,– произнес он, взирая на меломана сверху вниз,– ты случайно не болен?
Парнишка зыркнул по сторонам: они с Димой были у заднего стекла одни, если не считать сидящего у Жарова за спиной дедушки.
– Ща ты будешь болен! – пообещал меломан и показал Диме «пику».
Жаров по натуре был добр и незлобив. Но не настолько, чтобы позволить проткнуть себя ножом. Посему отреагировал, как учили: перехват руки с одновременным ударом колена в уязвимую точку.
От удара прыщавый агрессор увернулся, но руку его Жаров поймал, выкрутил, а тут еще автобус притормозил на остановке – тинэйджер зашипел от боли, выронил пику, Жаров тут же наступил на нее ногой, а шаловливую ручонку вывернул под острым углом.
Меломан уже не шипел, а визжал, как придавленная свинья.
– Ты что делаешь! – завопила какая‑то бабка, обращаясь, разумеется, к Диме, а не к любителю острых предметов.
– Спокойно, милиция! – гаркнул Дима и опрометчиво ослабил захват.
Прыщавый агрессор тут же выдернул скользкую вспотевшую руку и выпрыгнул в кстати открывшуюся дверь.
Гнаться за ним Дима не стал.
– Вот, бабуля,– сказал он укоризненно.– Из‑за тебя карманник удрал!
– А? – Бабуля была смущена.
– Пакетик полиэтиленовый найдется?
– Сейчас, молодой человек! – Бабуля была рада загладить оплошность.
Дима аккуратно, за кончик лезвия, поднял нож и уронил в пакет. Вещдок, как‑никак.
Он еще не знал, что упустил соучастника.
Но кто его упрекнет? Он же следак, а не опер.
Данные бабульки он записал. И молчаливого дедушки тоже. Пригодится.
– Генадьич, ты бы подбросил меня к авторынку,– попросил Онищенко.
– Ты же домой хотел?
– Надо, Генадьич. Подбрось, мне ненадолго. Хочу к колесам прицениться: может, подмогну твоему стажеру.
– Можешь не прицениваться,– сказал Логутенков.– Аккурат две твои месячные зарплаты.
– А мы подержанные,– возразил Онищенко.– Будь другом. Тут всего‑то минут пятнадцать!
– Ладно,– смилостивился следователь.– Поехали.
На рынке, вопреки сказанному, Онищенко к колесам прицениваться не стал, а сразу отправился на автостоянку и отыскал там стриженного под ежик здорового парня по кличке Автомат.
Автомат пил пиво из банки. Пиво стекало по его подбородку на круглый волосатый живот, бурдюком нависший над шортами.
– А… – пробормотал он, увидев Онищенко.– Очень рад.– Но круглое лицо его радости не выражало.– Пивка?
Рядом стоял переносной холодильник с початой упаковкой, обложенной дымящимся сухим льдом.
– Давай,– согласился Онищенко.– Как, Автомат, здоровье не беспокоит?
– Пока нет,– осторожно ответил тот.
– И машина у тебя бегает?
– Бегает,– еще более настороженно отозвался Автомат.
– А у моего друга из прокуратуры не бегает,– сокрушенно проговорил Онищенко.– Представляешь, оставил человек машину во дворе, а какие‑то хмыри ее разули.
– Сочувствую.
– А территория‑то твоя, Автомат,– заметил Онищенко.– На‑ка адресок. Твоя территория, верно?
Его собеседник промолчал.
– Твоя, твоя – уверенно произнес опер.– Представляешь, Автомат, из‑за каких‑то долбаков, шестерок, у такого серьезного пацана, как ты,– неприятности.
– Не представляю,– здоровяк всосал банку и вскрыл следующую.
– А ты подумай,– наставительно проговорил Онищенко.– Ты ж меня знаешь, я ошибаюсь редко.
– Что‑то я не въехал, гражданин начальник! – буркнул Автомат.– Это мне что, прокурору колеса дарить?!
– Ну ты нас совсем не уважаешь, Автомат! – укорил Онищенко.– Разве прокурор от криминального элемента подарок принять может? Ты подумай, Автомат, подумай. Ночи, правда, нынче короткие, но проворный человек многое может успеть. Там, кстати, и номерочек машины указан, если ты обратил внимание. Ну, будь здоров! – Онищенко похлопал по волосатому животу и вразвалочку отправился со стоянки. У него был хороший слух, но напутствия Автомата он не услышал. Потому что произнесено оно было очень‑очень тихо.

Глава тринадцатая

«… К ак правило, организации сатанистов строго конспиративны. На низовых уровнях производятся попытки объединения на основе музыкальных увлечений, в частности Black Death Metal, образования фан‑клубов, ведется также агитация в сектах языческого направления, среди так называемых игровиков, в группах, изучающих оккультизм. Следует отметить, что, несмотря на отсутствие активного прозелитизма, характерного для тоталитарных культов типа „Свидетелей Иеговы“, западными идеологами сатанизма разработана „рекламная“ идеология, крайне привлекательная для подростков и особенно для лиц с определенными психическими нарушениями. Очень часто сами лидеры групп страдают психическими заболеваниями и активно практикуют различные сексуальные извращения. Учитывая иерархическую структуру сатанистских обществ по принципу территориальных ячеек, в которых культивируется беспрекословное подчинение лидерам, практика сатанизма приводит к устойчивым патологическим отклонениям психики…» 
Из докладной записки первого заместителя председателя Специальной комиссии С. В. Суржина. 
Юра медитировал. Сосредоточив внимание внизу живота, он очень медленно и очень плавно перемещался из стойки в стойку на узеньком пятачке между диваном и столом. Дыхание его было свободным, а движения – непрерывными. Глаза Юры были закрыты: он старался чувствовать окружающее. Дома у него получалось. В других местах – хуже. В лесу, например, он то и дело натыкался на деревья. С живыми людьми – легче. Правда, от живых людей исходило тепло. Они пахли и дышали. Сэнсэй говорил: «Слушайте. Не только ушами. Подошвами, лицом, кожей. Всем телом. Дуновение обгоняет бьющую руку, сотрясение почвы обгоняет подкрадывающегося врага. На затылке нет глаз, но есть шея, волосы. Всякое уязвимое место „чувствует“ опасность».
«Особенно жопа,– тихонько сказал тогда Федька, но сэнсэй, конечно, услышал.
«Верно, Кузякин,– сказал он.– Сто раз на кулаках».
Юра медленно перенес тяжесть на левую ногу, а правую оторвал от пола, одновременно «вынеся» вперед открытые ладони, остановил их в сантиметре от экрана монитора и начал плавный поворот вправо.
Этот комплекс сэнсэй показал не группе, а лично Матвееву. После того, как Юра у него на глазах отстоял двадцать четыре минуты в стойке дзен. И ноги у него не дрожали.
– Только не вздумай использовать эти стойки в кумитэ! – предупредил сэнсэй.– По татами размажут! Они – не для боя.
– А для чего? – спросил Юра, уже угадывая ответ.
– Для постижения внутренней силы. Читал небось о ней?
– Читал.
– И что вычитал?
– Овладевший силой Чи всегда побеждает!
– Неверно,– усмехнулся сэнсэй, подергал себя за ус.– Сила Чи не делает воина победителем. Она делает его непобедимым.
– Меня и это устраивает! – Юра тоже улыбнулся.– Еще я читал: для овладения ею нужно двадцать лет тренировок.
– Вся жизнь,– сказал сэнсэй.– Или один день. Если ты готов. Но ты не готов.
– Откуда вы знаете? – Юра улыбнулся еще шире. У Матвеева была на редкость располагающая улыбка, и он это знал.
– Ну так у тебя же ее нет, силы этой, верно? – Михалыч тоже усмехнулся.
– А я читал, что в наше время все приходит быстрей,– сказал Юра.– Темп жизни вырос.
– На нашем Пути – нет! – отрезал сэнсэй.
– А у других?
– Другие тебя, хлопче, не касаются.
Но Юре очень хотелось – быстрей. Тянуться, шлифовать технику, нарабатывать боевой опыт – конечно, здорово. Но все это – шелуха. Двадцать лет добираться до сердцевины? Извините!
Да, Юра Матвеев знал, что существует быстрый путь. И путь этот называется – магия. Но Юра был не настолько глуп, чтобы изучать его по книжкам. Это все равно, что овладение каратэ по мультику «ниндзя‑черепашки». Нужен наставник. Только где его найти, настоящего мага?
Дима Жаров удивился. Он даже головой помотал, отгоняя видение: может, пригрезилось с недосыпу? Вчера полночи с приятелем по сети в «квейк» бились… Видение не исчезло. Машина его стояла на прежнем месте, но не на кирпичах, а на родных четырех колесах! Дима обошел «шестерку» кругом: интересно! Зрительная память у Димы – как у видеокамеры. Три колеса – его, а четвертое – нет. Но резина на нем совершенно новая. Дима попинал его, потом, так и не найдя подобающего объяснения, сел за руль и поехал на заправку. Там он полностью спустил все четыре камеры, а затем накачал снова. На всякий случай. Где‑то он читал, что можно заменить воздух в камерах водородом, и тогда тачка рванет со страшной силой. Впрочем, Дима не очень‑то верил, что игра с колесами затеяна, чтобы взорвать его, Диму Жарова. Не такая он крупная птица.
Однако, приехав в прокуратуру, он поделился сомнениями с начальником.
– Расслабься,– сказал Логутенков и усмехнулся, вспомнив вчерашний визит Онищенко на авторынок.– Все в порядке.
– В порядке?
– Увидишь Пашу – скажи ему спасибо.
– В смысле?
– В том самом. Чего глаза красные? Водку пил?
– Нет,– Дима помотал головой.– Не выспался.
Покинув начальника, Дима составил сопроводиловку и отправил отобранный вчера ножик на дактилоскопическую экспертизу. На всякий случай.
Онищенко проявился через час. Как всегда, с новостями.
– У Светланы Куролестовой имелся дружок, некто Станислав Плятковский,– сообщил опер. – Ни в чем предосудительном не замечен, как сказал участковый. Если не считать того, что закосил весенний призыв. Родители его прикрывают, говорят: не пропал, просто приходит и уходит, когда захочет. Им не докладывает. И вздыхают так скорбно: современная, мол, молодежь. Отрыжка дерьмократии.
– А что за семья? – спросил Логутенков.
– Обычная,– Онищенко пожал плечами.– Отец – водитель троллейбуса, мать – повар в кондитерской. У мужа есть дочь от первого брака, но у матери сын – единственный. Понятно, не хочется ей, чтобы парня куда‑нибудь в Чечню заслали. Сами, кстати, жириновцы.
– Это к делу не относится,– молвил Логутенков,– а уклониста надо бы тебе, Паша, поискать. Света Куролестова у нас – самая крепкая ниточка.
– Если жива,– уточнил Онищенко.
– Ну, дружок ее, скорее всего, живой. Это он ее в сатанисты сагитировал?
– Он.
– Надо найти. Давай, Паша, оперативным путем попробуй поработать. С «барабанами».
– С «барабанами» – трудно,– вздохнул опер.– Это же другой контингент. Наблюдение бы за квартирой организовать, а, Генадьич? Попросим?
– Попросить‑то мы можем, да только пошлют нас, Паша. Кто он, этот Плятковский? Так, косвенный свидетель. Может, кто из соседей поможет? Участкового попроси. Подумай сам, Паша. Я в тебя верю!
– Вера – это хорошо,– опять вздохнул Онищенко.
– И вот что еще,– произнес Логутенков.– Ты бы пробил по своим каналам этого продюсера.
– Мучникова?
– Его, болезного. Где, кем состоит, по связям, компромат поищи, финансы‑кредиты… В общем, не мне тебя учить.
– Сделаем,– кивнул Онищенко, уже прикидывая, у кого есть нужные базы.– Это проще. Генадьич, ты как, очень занят? Надо бы на квартиру Суржина съездить, осмотр провести…
– Поехали! – решительно сказал следователь.
– Ты вляпался,– сказал Дефер.
Чтобы признать в нем Жреца, сатаниста, посвященного в Настоящие Таинства, принесшего Господину не одну совершенную дюжину жизней, нужно было обладать изрядным воображением. Толстяк в черной майке и таких же черных шортах. Светлый ежик на круглой голове, серебряная цепь на шее, на цепи массивный крест из старинного темного серебра. На тугих щеках – жизнерадостный румянец любителя пива. Если не приглядываться, типичный образчик новоруса. С поправкой на цвет металла. А даже если и приглядеться… Серебро вместо золота, ну и что? Ну, крест не совсем обычный, замкнутый окружностью… Мало ли какие у богатых прибамбасы? Слыхали анекдот о том, как банкир крест заказывал в Париже? У лучшего ювелира. «Во‑от такой! Короче, шоб триста грамм чистого золота! И во‑от такие брюлики!» Сделали, показали. Заказчик взвесил, одобрил: нормально. «Токо ты, это, гимнаста убери! На хера мне гимнаст?»
В общем, кружок и кружок. И буковки на нем нерусские. Так и на распятии они тоже не русские, а греческие. Мало кому известно, что металлический круг – знак отрицания. Например, любимый значок хиппи, общеизвестный «пацифик»: «самолетик» в окружности. Символ мира. А без круга превращается в известную каждому сатанисту руну смерти.
– Ты вляпался,– сказал Жрец Николаю.– Порядок помнишь? Попал – сотрись!
Николай побледнел:
– Дефер! – проговорил он неуверенно.– Но это же для быдла…
– Велю – станешь быдлом! – жестко произнес Жрец.
К скамейке подкатился разноцветный мячик, а следом за ним – малыш лет двух. Дефер поднял мячик и подбросил его вверх. Ребенок засмеялся и побежал обратно.
– Некрещеный,– сказал жрец.– И жирненький.
И улыбнулся матери малыша, поймавшей мяч. Женщина наклонилась, подала ребенку мячик. Николай уставился на ее загорелые ляжки.
– Хочешь опять стать быдлом, Коля? – участливо спросил Дефер.
Николай вмиг забыл о женщине. Во рту как‑то сразу пересохло.
Жрец не должен был звать его по имени. Что это? Знак расположения? Или – желание унизить?
– Ты попал, Коля,– тем же заботливым тоном проговорил жрец.– Сам попал и брата нашего подвел. Его уже милиция дергала. Это, Коля, большой проступок.
– Я исправлю,– пробормотал тот, уже чувствуя животом жертвенный нож.
Дефер прав: Сворда Николай подвел. И не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: Круг сотрет шестерых таких, как Николай, чтобы обелить Сворда.
– Собственно, тебя уже давно бы вычеркнули, Коля,– сказал Жрец.– Если бы не одна деталь… – тут он сделал паузу, чтобы прикурить. Николай ждал, не смея даже дышать.– Да,– продолжал Дефер.– Одна немаленькая деталь. Ты оказал услугу Господину. И всем нам.
– Да,– хрипло пробормотал Николай.– Я убил его, как положено…
– Глупости! – Молодой ротвейлер подбежал к скамейке, ткнулся толстяку в колени мокрой мордой. Дефер почесал псу лоб. Животные и дети сами тянулись к Жрецу. Так проявлялась дарованная Господином Сила. А Господин – не христианский боженька. Он ничего не дает за так.– Ерунда! Тебе повезло не в том, как ты убил, а в том – кого! Ты убил не просто дурня с пистолетом… Где он, кстати?
– Пистолет? Я его выкинул.
– Правильно. Так вот, Коленька: тебе очень повезло. Ты убил Врага!
Теплая волна омыла Николая. Он расправил плечи, улыбнулся…
Но Жрец тут же вернул его из Преисподней на землю:
– Везение, Коля, не искупает глупости. Но ее искупает дело. Ты должен избавиться от всех свидетелей! В первую очередь – от девки! Ее уже ищут.
– Я сделаю,– пообещал Николай.– А о девке вы не беспокойтесь: я ее упрятал как следует. И на колесах она, ничего не соображает. Скоро праздник, тогда я с ней и разберусь.
– Вот‑вот,– кивнул благосклонно Дефер, и Николай рискнул попросить:
– А можно, я пару парней оставлю? Они тоже повязаны кровью, не заложат.
– Заложить может любой,– наставительно произнес Жрец.– Хочешь – оставь. Тебе отвечать.
Толстяк встал и, шаркая шлепанцами, пошел из скверика. К своему «мерсу». Подвезти Николая он не предложил.
«Светку жаль терять,– подумал Николай.– Красивая баба».
Его необычайно огорчало, что Власть действует почему‑то только на тех женщин, которые Николаю безразличны. Обидно. У Дефера наверняка по‑другому. Но до Жреца Николаю еще служить и служить. Он вздохнул, ширкнул взглядом: уехал «мерс»? – подобрал Деферов окурок (мало ли, пригодится) и побрел к автобусной остановке. До черного «мерина» ему тоже еще служить и служить…

Глава четырнадцатая

Слава ждал лидера на скамеечке в Катькином саду. Фланирующие педерасты поглядывали на адепта сатаны с любопытством. Перстень со специфической символикой и перевернутый крест на цепочке голубых не отпугивали. Дьявол к их сексуальным пристрастиям относится с полным одобрением. Намекающих взглядов педрил Слава Плятковский не ощущал. А ощущал он свою сопричастность к тайне. Никто из тысяч людей, наполнивших полуденный Невский, понятия не имел о том, кто он и кого представляет. Ни нахальные стриженые качки, ни мрачные менты в казенных ботинках, ни ногастые бляди у блискучих иномарок… Никто ни хрена не догадывается, не чует исходящий от Славы запах Смерти! Слава Сатане!
После того четверга Плятковский понял: он избран. Он приобщен. К высшему. К Смерти. Дьявол говорил с ним. Пришел к Славе, когда он, один (Николай приказал: возвращаться по одному, а не скопом – так безопаснее) ехал в полутемной электричке. Последний поезд раскачивался и прыгал, как салазки на «русских горках». А может, и не поезд мотало, а бултыхались в мозгах проглоченные черные снадобья.
Дьявол сел на скамью за спиной, положил морду на плечо Славы. Морда была теплая. И дыхание у дьявола было теплое и пахло не серой, а женщиной.
Дьявол что‑то шептал на непонятном языке, и Слава повторял. Он не понимал смысла, но ему нравилось повторять за дьяволом, и повторял он громко, так что редкие пассажиры оглядывались на него. Но Славе было насрать.
А потом подошел какой‑то мужик, сел напротив, погнал какую‑то туфту, и дьявол в первый раз заговорил по‑русски.
«Дай ему по яйцам! – взревел дьявол.– Врежь ему так, чтоб он сдох!»
И Слава врезал. Но вагон мотало, и Слава промахнулся. По колену попал. Мужик заорал, вскочил, и Слава пнул его снова – и опять попал по ноге. Промахнулся. Но мужик отлетел по проходу и упал, а Слава хотел встать, пойти за ним и убить, но вагон трясся, как ненормальный, и Слава не смог подняться со скамьи. И дьявол, разочарованный, ушел. Но Слава знал: он придет опять. Потому что Слава теперь приобщился к Смерти.
Собственно, сам Слава не убивал. Хотя и не обдристался, как это случилось с половиной «братьев по духу». Это потом они раздухарились, пинали лежачего. Только завалил его лично он, Слава. Николай потом его хвалил, а всех прочих, кроме Кошатника, материл и грозился из Круга выкинуть. И эта шелупонь, по ряшкам видно, охотно бы отвалила, да очко слабое. Николай прямо заявил: выход из Круга только один: частями, на помойку – бродячим собакам на радость. И никто не усомнился. Видели же, как Николай с Кошатником второго мужика, того, что с пистолетом, разделали. Как кабана на бойне. Кровищи – море. Ну, Слава‑то крови не испугался, но подача ему не понравилась. И то, что Кошатник, глиста кривоногая, над трупами изгалялся,– тоже не понравилось. Кошатника Слава щелчком свалит, но тот – та еще подлюка. Ширнет пикой в спину – никакое каратэ не поможет. Но Кошатник – плесень. Ничуть не лучше остальных. И так и останется недомерком‑садюгой с кривыми зубами и ножичком, воткнутым исподтишка. А Слава уйдет дальше. Во Тьму. В тень демонических крыльев. В круг высших иерархов. Николай уже намекнул ему, даже не намекнул, а прямо сказал: готовься приобщиться к мистериям.
Только одно немного подгаживало настроение: Светка. Совсем крышей тронулась. Ну и хрен с ней. Зато Матвеев, можно сказать, уже в круге. Николай просто кипятком писал, когда Слава их познакомил. То есть наружно‑то лидер сатанистов держался с достоинством. Но Юрка его зацепил. Еще бы! Это не шелупонь пэтэушная. Еще и Федьку можно будет подтянуть: где Матвеев, там и Кузякин. А там еще… Вот это будет Круг! Сила!
– О чем задумался? – Николай опустился на скамейку.
– О будущем,– сказал Слава, шлепнув ладонью по ладони лидера.– Здорово.
– Что новенького?
– Предки говорят: ко мне ментяра приходил,– вспомнил Слава.
– Зачем?
– Хрен знает. Может, из‑за армии? Я ж тебе говорил, что кошу… А, еще про Светку спрашивал. Мать сказала: дружим. Ну это обычно: хочет через нее меня найти…
– А не наоборот? – перебил Николай.
– Что наоборот?
– Может, не тебя, а ее ищут? – жестко спросил лидер.
– Да кому она нужна? – отмахнулся Плятковский.– Мать от них ушла, а папаша… Ну папаша точно искать не будет! – Слава хмыкнул.– Это военкомат, бля, шустрит. Недобор у них по жизни.– Плятковский помрачнел.
– Ладно.– Николай хлопнул его по плечу.– Расслабься. С военкоматом мы тебе поможем.
– Серьезно? – обрадовался Слава.
– Абсолютно. Только ты дома зря не светись, понял? Если забреют, считай, поезд ушел. Ну, и где твой друг?
– Так рано еще,– возразил Слава.– Мы ж на полпервого договорились, а сейчас только четверть.
– Тогда ладно,– кивнул Николай, достал кошелек, вынул пару червонцев и протянул Славе.– Сбегай пивка купи. Жарко.
– Вот,– показал Онищенко.– Обойма к пистолету Макарова. Полная. Все видели?
Свидетели, подобранные со скамейки перед подъездом старушки, дружно кивнули.
– Значит, записываем: в сейфе обнаружена обойма к пистолету Макарова.
Сам пистолет в квартире обнаружен не был. Не было ни служебных документов, ни иных предметов, представляющих интерес для следствия.
– Ознакомились? Так, «протокол прочитан вслух, замечаний и дополнений от понятых не поступило». Нет замечаний? Тогда, граждане, распишитесь вот здесь. Большое спасибо!
Если говорить всерьез, осмотр квартиры ничего не дал. Но Онищенко и не рассчитывал найти тут что‑либо важное. И Логутенков, сопровождавший опера, так сказать, по личной инициативе, тоже серьезного ничего не ждал. Поскольку знал, что никаких документов Степа дома не держал. На работе тоже. На дисках служебного и домашнего компьютеров – только вспомогательные программы. Если и есть какие‑то документы, то исключительно – для прикрытия. Всю информацию Суржин хранил на некоем сервере за границей. В одной из стран ЕЭС. В какой именно, он Логутенкову не сообщал. Для бумажных документов и прочего, что невозможно загнать в компьютер, у Суржина тоже существовало хранилище, но о нем Логутенкову и вовсе ничего не было известно: в последнее время Суржин был почти маниакально осторожен во всем, что касалось его работы.
И все же Степа Суржин пропал. Скорее всего, его уже нет в живых…
Да, отсутствие боевого оружия – важный факт в рапорте. Но скорее для закона, чем для следствия. Не будь депутата‑заявителя… Дела о пропаже обычных граждан милиция, как правило, всерьез не принимает. Ну, загулял мужик. Деньги кончатся – найдется. Даже показания свидетелей о том, что загулявшего час назад силой запихнули в джип, далеко не всегда меняли положение. Может, пацаны шутят? В общем, чтобы просто подать заявление (то есть пройти через кордоны заваленных работой и не жаждущих ее прибавления сотрудников милиции) да еще добиться его регистрации в нужном журнале, от заявителя требовалось недюжинное упорство. Если бы не вмешательство Логутенкова и Онищенко, то исчезновение Куролестова‑папы, Куролестовой‑дочери и Суржина, о пропаже которого вообще некому было заявлять, никого бы в органах не заинтересовало. Но оружие пропавшее – это серьезно, это не какой‑то там человек.
– Вот что,– сказал Логутенков.– Составляй, Паша, рапорт. Пора передавать в прокуратуру на возбуждение.
– Себе возьмешь? – спросил Онищенко.
– Себе, конечно. Договорюсь с зампрокурора, чтоб мне расписали. «Убойный» подключим. Для оперативного сопровождения. В общем, обычным порядком. Недели две пусть поработают ударно, по горячим следам. Но и ты продолжай работать. Убойщик – убойщиком, а я на тебя рассчитываю, Паша. И в ОПД по «убою» ты все равно свое розыскное дело будешь передавать. Тем более… сам ты в «убойном» сколько отпахал?
– Шесть лет. Да не бойся ты, Генадьич! – Онищенко усмехнулся.– Я это дело не брошу. Уже зацепило. Опять‑таки, розыск Куролестовых на мне. А там вроде в цвет все идет…
– Куролестова,– поправил важняк.
– Куролестовых! Бабулька на дочку тоже заявление подала. Так что не бойся, Генадьич, мне это дело целиком в «убойный» не спихнуть,– Онищенко усмехнулся.– Папашу я, конечно, к Суржину пристегну, а с дочкой ты меня в два счета завернешь, так?
– Заверну! – Логутенков засмеялся.– Даже и не надейся. Вам, розыскникам, только бы дело спихнуть!
– Такая жизнь, Генадьич!
– Да я понимаю. Ну что, по пивку?
– Можно. Только…
– Что?
– Ты извини, Генадьич, с рапортом я еще денек другой повременю, надо кое‑что установить.
– Сатанисты бывают разные,– сказал Николай.
Они сидели втроем – Юра, Слава и сам хозяин – в скудно обставленной комнате с тяжелыми черными шторами на окнах. В узкую щель между ними пробивался бледный дневной свет – окна выходили в колодец.
– Разные… – повторил хозяин.– Бывают такие, что главное – это понты, а не служение. Бывают такие… Без настоящего понимания, лишь бы быдла, ну, народу, побольше. Вот, к примеру, русская церковь Сатаны…
– А вы – не русские? – спросил Матвеев.
– А нам по фигу,– безмятежно ответил Николай.– И это правильно. Сам прикинь: Христос, он кто? Еврей. А поклоняется ему кто? Русская православная церковь.
– Вообще‑то поклоняются Сыну Божьему,– уточнил Юра. К ним в школу в прошлом году несколько раз наведывался священник.
– Это они так думают! – вмешался Слава.– А мы…
– А мы против христиан ничего не имеем! – перебил Николай.– Жалкие обманутые люди. Если человек не хочет быть овцой – он приходит к нам. Сатане не нужна баранина, Сатане нужны гордые, умные и сильные. Достойные приобщиться оккультных тайн.
– Николай, а ты случайно в семинарии не учился? – спросил озаренный внезапной догадкой Юра.
– Был грех,– подмигнул Николай.– Зато теперь я без грехов. Для Сатаны главное – ты сам, а не то, что подумают о тебе людишки. Мы – волки. Они – овцы. Мы их едим, но им, конечно, это не нравится. Поэтому они пишут свои овечьи законы, но для волков они не обязательны.
– Я читал вашу брошюрку,– сказал Матвеев.– Идеология меня, в общем, устраивает, хотя делать людям гадости никакого желания нет.
– У тебя что, врагов нет? – спросил Николай.
– Со своими врагами я разберусь сам.
– Брат! – радостно воскликнул Николай.– О том и речь! Слова настоящего сатаниста! Тогда с чем ты не согласен? Неужели, идя по улице, ты не думаешь о том, что людишек расплодилось слишком много?
– Я бы сформулировал иначе.
– Да как ни формулируй! Стадо расплодилось, и волки должны его проредить. Для пользы самого стада. Служить Сатане – это высшая честь!
– Честно говоря,– сказал Матвеев,– ты уж не обижайся, но сатана мне – по фигу.
Слава хрюкнул.
– Хм‑м… – Николай был слегка озадачен такой прямотой.– А что ты понимаешь под словом «сатана»?
– Да ладно! – махнул рукой Юра.– Я же кино смотрю. «Ребенок Розмари», к примеру. Или там «Омен».
– Юра! – укоризненно произнес Николай.– Сатана для быдла, это не есть Сатана посвященных. Хотя в «Ребенке Розмари» Господина сам великий Ла Вэй играл, но все равно. Сатана – это сила мира. Вся мощь, вся магия исходит от него. Все то, чем хвастаются экстрасенсы. Настоящий посвященный сатанист подобен демону. Он может все. И он повелевает миром, поскольку именно сила повелевает миром. Правда… – Николай сделал многозначительную паузу.– Истинный демон не кричит об этом на улице или в телевизоре. Ты удивился бы, Юра, если бы узнал, сколько нас среди власть имущих. Мы – одиночки. Каждый сатанист заботится в первую очередь о себе. А это значит – верно служит Господину, который даст ему все. Это мир Сатаны. И он дает его сильным. Он даже Христу его предлагал, если ты помнишь. Но бог христиан отказался. Струсил. Поэтому христиане – это стадо баранов, которых гонят на бойню. А ведет их козел, который отправит их под нож, а сам… – Николай замолчал, обнаружив, что его собеседник почти не слушает, а разглядывает страшные картинки на стенах.
– Ты знаешь, чего хочешь,– сказал Николай.
– Знаю,– подтвердил Юра.– Я хочу обрести внутреннюю силу. Славка сказал: ты можешь научить.
– Могу,– согласился Николай.– Но я сатанист и не занимаюсь благотворительностью. За все надо платить, Юра!
– Сколько?
– Много! – Николай устремил на него пронизывающий взгляд, но смутить Матвеева было трудно. Да он и не искал халявы.
– О’кей,– кивнул Юра.– Но это слова, Коля. А мне нужны доказательства.
– Какие? – Суженные черные глаза сверлили Матвеева.
– Доказательства твоей собственной силы.
Николай поднялся.
– Пошли,– бросил он.
На улице Слава придержал Матвеева:
– Давай постоим здесь, Николай сам все сделает.
Лидер между тем прошелся по улице туда– обратно. Народу в это время на Салтыкова‑Щедрина было не так уж много, а Николай явно высматривал что‑то конкретное. Наконец высмотрел. Две девчушки лет по четырнадцати‑пятнадцати. Низенькие, коренастые, густо накрашенные, похожие, как близняшки. Николай тормознул их, зацепил разговором. Девчушки похихикали и через несколько минут следом за Николаем вошли в подъезд.
– Что теперь? – спросил Юра.
– Теперь ждем десять минут.
Через десять минут они поднялись к квартире Николая. Дверь была открыта, но когда они вошли, Слава не только тщательно запер все замки, но еще и задвинул засов.
– Идите сюда! – позвал Николай из дальней комнаты, той, где Юра еще не был.
Девчушки стояли столбиками на черном линолеуме. Стена за ними была украшена перевернутым распятием. На полу под распятием стояли четыре черные толстые свечи. Остальные стены были расписаны магическими знаками и увешаны холодным оружием: ножи разных форм, плети, два топора и длинный меч с пятиугольной гардой.
Слава уселся на пол. На роже – предвкушение удовольствия.
Заинтересовавшийся Юра снял меч. Явный самопал, и баланс отвратительный. Но заточен остро. Матвеев вернул меч на стену, поглядел на Николая вопросительно.
– Власть,– сказал Николай,– приятна, когда ею пользуешься. Девчонки, раздевайтесь.
С тем же тупым выражением на лицах девушки скинули с себя немногочисленную одежку. В одежде они выглядели лучше.
Николай вручил одной из них четырехгранный кнут.
– Ударь ее!
Девчушка неумело хлестнула подругу. На животе подруги осталась красная полоса, но лицо сохранило бессмысленное выражение. Боли она не ощутила.
– Сделают все, что прикажешь,– сказал Николай.– Хочешь отодрать?
– Коля,– брезгливо произнес Матвеев,– я не стал бы с ними трахаться даже за деньги.
– Хочешь, чтобы они визжали? – Николай подмигнул.– Врежь ей!
– У меня дома есть макивара,– Юра чувствовал себя оскорбленным. Он же ясно дал понять: его интересует внутренняя сила, а не всякое фуфло.
– Они сделают все, что ты пожелаешь! Ты только попробуй! – Николаю очень нужно было зацепить этого парня.
– Да я вообще от них ничего не хочу! – с досадой буркнул Юра, и лидер сатанистов понял: настаивать больше нельзя.
– Выйдем,– сказал он.– Слава, займись этими.
– Я знаю, чего ты хочешь,– произнес сатанист уже в коридоре.– Это была просто демонстрация. Чтобы ты понял: я не лапшу на уши вешаю.
– Я понял,– проворчал Матвеев.
– Не уверен.– Николай улыбнулся.– У каждого – свой уровень. У тебя, у меня… И у Славика. Ясен намек?
– Допустим.
– Надеюсь, я тебя не разочаровал? – с искренним участием спросил Николай.
– Пока нет,– сдержанно ответил Юра.
Демонстрация прозомбированных малолеток доказывала, что его собеседник умеет не только языком трепать.
– Отлично.
В просторном коридоре стоял секретер, набитый оккультной литературой. Николай выдвинул ящик, достал из прозрачной папки разноцветный листок.
– Наша анкета,– сказал он.– Не сочти за труд, заполни на досуге. И приходи завтра. Найдешь?
– Найду.
– Тогда до встречи. Рад с тобой пообщаться. На нашем пути у тебя, я думаю, большие перспективы. Но поработать придется.
Выйдя на площадку, Юра услышал, как щелкают замки и с лязгом вдвигается в петлю засов. К защите от посторонних сатанист Николай относился со всей серьезностью.
К сожалению, Юра не видел, что сделал хозяин квартиры, когда запер дверь. А сделал он следующее: отключил видеокамеру, объектив которой равнодушно фиксировал происходящее в комнате с черным полом. Потому что фиксировал он совсем не того, кого нужно. Видеоматериалов на Славу Плятковского у лидера сатанистов уже набралось более чем достаточно. Иное дело этот перспективный новичок. Оттрахай он глупых малолеток – и вмиг оказался бы на криминальном крючке. Но кто мог знать, что паренек окажется таким чистоплюем? Ну ничего. Главное – наживка проглочена. Николай не сомневался, что Юра еще появится здесь. Такой материал, черт возьми! Минимум на две тысячи пойнтов, если удастся довести до второго уровня…
От Николая Матвеев отправился к Даше. С тех пор как Альбина купила новую квартиру, маршрут существенно удлинился. В метро было прохладно и многолюдно. Матвеев, чтобы не терять времени, достал учебник, но математика в голову не шла. На «Владимирской» он пересел на другую линию.
– Матвеев! Юрка!
Ба! Целая кодла его бывших одноклассников! Куча рюкзаков, запах дыма и леса – на полвагона.
– Вы откуда? – поинтересовался Юра.
– Из леса!
– А куда?
– Водку пить! Ты – с нами?
Юра помотал головой:
– Не могу!
– А зр‑ря!
Вывалились всей толпой на «Александра Невского».
– Ты, Матвеев, не теряйся, понял!
Юре стало грустно. Два года назад он перевелся в другую школу, физико‑математическую, но дружбы особой там так и не завел. Нет, ребята нормальные. Просто, ну, у каждого свои проблемы. С новыми не скорешился, а старых вроде потерял.

Глава пятнадцатая

Справка: «В ходе проверки оперативной информации установлено следующее: гражданин Шулимов действительно совершил изнасилование и убийство девочки (возраст 10‑12 лет, личность по останкам установить не удалось). Расчленив труп с помощью своей сожительницы Криниченко, Шулимов частично употребил его в пищу, частично продал через продавца Кузнечного рынка Назарбеева. Шулимов неоднократно заявлял о своей приверженности сатане, который обещал Шулимову, что тот обретет власть над миром после того, как съест тринадцатую человеческую печень. 
Шулимов состоит на учете в районном психоневрологическом диспансере, т. к. полгода назад выписан из психиатрической клиники, куда был переведен два года назад из спецлечебницы. В 1992 году Шулимов был обвинен в убийстве своей жены Шулимовой И. И. и восьми девочек в возрасте от семи до тринадцати лет, тела которых он также частично продал, частично употребил в пищу. По результатам экспертизы психического состояния Шулимов был от уголовной ответственности освобожден и направлен на лечение в спецлечебницу, а оттуда – в клинику, что является обычной практикой в отношении убийц‑каннибалов. Из психиатрической клиники Шулимов был выписан на диспансерное наблюдение и опять вселился в квартиру своей покойной жены, где был прописан. Соседями было подано ходатайство о выселении каннибала (185 подписей). Ходатайство отклонено. Согласно действующему законодательству жилая площадь сохраняется за психически больным в течение всего периода лечения. 
Материалы по Шулимову переданы сотрудникам МВД. По данному факту прокуратурой возбуждено уголовное дело за №… Шулимов заключен под стражу. Следователем, в производстве которого находится уголовное дело, дано направление на производство психиатрической экспертизы подследственного. До настоящего времени заключение экспертизы в материалах дела отсутствует. 
В рамках операции „Черная сеть“ мною был проведен анализ шестидесяти трех уголовных дел, находившихся в производстве МВД, возбужденных по материалам убийств, совершенных каннибалами, заявлявшими о своей связи с сатаной. Только один из убийц был осужден. Экспертизу проводил профессор ВМА Чижов. Остальные либо находятся на лечении, либо выпущены на свободу. Из сорока девяти отпущенных тридцать два были возвращены на долечивание в связи с „рецидивом болезни“ (повторное убийство и каннибализм). Одиннадцать убийц возвращаются „на долечивание“ уже второй раз, а два – третий. 
По мнению упомянутого выше профессора Чижова, сам по себе каннибализм не свидетельствует о психическом заболевании. Особенно в случаях выполнения ритуала, утоления голода или в коммерческих целях. 
Обращаю внимание на то, что 19 апреля сего года на Чижова было совершено нападение. Ему было нанесено тринадцать ножевых ран. Прокуратурой Центрального района было возбуждено УД по признакам состава преступления: тяжкие телесные повреждения со смертельным исходом. В настоящее время дело не рассматривается, как перспективное, следственных мероприятий по делу не проводится. Вероятно, дальнейшее производство по делу будет приостановлено за розыском неизвестных преступников. 
В связи с тем, что Уголовный кодекс РФ явно не обеспечивает защиты населения от убийц‑каннибалов, а также возросшую в последнее время их социальную опасность, представляющую угрозу конституционным правам граждан, предлагаю в отдельных случаях применять физическое устранение каннибалов, совершивших повторное убийство после „излечения“ и выписки. Готов лично провести ликвидацию преступников». 
Из рапорта майора К.
«Миша! У шефа видел твой рапорт и полностью разделяю твои чувства. Я тоже читал документы и видел фотографии. Но добро на ликвидацию никто тебе не даст. И не вздумай самостийничать! Провал операции „Черная сеть“ – это десятки тысяч новых адептов и тысячи новых каннибалов! Статистика, Миша! И посерьезней с той, на которую ты ссылаешься. Работай, Миша! Я тобой доволен! И генерал тоже. Хотя по рапорту твоему рвал и метал. Кричал, что ему не хватает по ТВ увидеть каннибала в обнимку с известным тебе ведущим, голосящими, что мы опять ущемляем их каннибальские права. Не глупи, Миша! Вместо эмоций сосредоточься на милицейских материалах. Ищи, Миша! Где‑то должны быть трупы, а, значит, и конкретные привязки. Ты этот момент прохлопал. И вообще… Чтоб больше ни одного документа через мою голову, понял?» 
Из разговора по закрытой связи.
О Славе Плятковском участковый отзывался негативно. Во‑первых, военкомат задолбал, во‑вторых, еще до военкомата, затрахала жалобами старуха‑соседка. Музыка, мол, у Плятковских орет, жить ей мешает. А что тут поделаешь? Родители говорят: пусть лучше музыку дома слушает, чем портвейн в подвале пьет. Вон, говорят, у соседки тоже собачка тявкает, как оглашенная. Что ж ее, усыпить?
Онищенко участковому посочувствовал. И попросил адресок бабки‑склочницы.
Через пятнадцать минут он уже сидел на белой табуретке, попивал чаек и вел светскую беседу с обиженной старушкой.
– А о мальчике соседском, Глафира Захаровна, что можете сказать? – вежливо осведомился Онищенко.– Хороший мальчик?
– Мальчик! – старуха фыркнула.– Охламон! Не здоровается никогда! Я его матери говорю, а она: такое поколение, Глафира Захаровна. А музыка эта, прости Господи! Орет так, что у бедненькой Фишеньки,– жирная моська, услыхав свое имя, тявкнула,– лапки дрожать начинают. Я уж и заявление писала, и к депутату ходила… – Старуха трубно высморкалась.– А почему вы спрашиваете? Доигрался обормот, да?
– Да,– кивнул Онищенко.– Только, Глафира Захаровна, вы уж никому, понимаете? Совсем никому, даже близким подругам.
Старуха кивнула. Онищенко знал: близких подруг у нее не было: уж больно характер склочный.
– У меня к вам просьба,– сказал он.– Когда парень появится, сразу звоните мне, вот рабочий, вот это домашний.
– Вы его арестуете? – с надеждой спросила старуха.
– Позже,– Онищенко понизил голос.– Мы имеем дело с преступной группировкой.
– Ох батюшки! – шепотом изумилась старуха.– Ну, я говорила его матери…
Еще с полчаса Онищенко слушал бабкины откровения и не без удовольствия поглощал чай с черничным вареньем. Затем откла‑нялся.
В старухе он был уверен. Глаз не сомкнет, а Плятковского выследит. Позиция у нее – идеальная. Второй этаж, подходы к подъезду – как на ладони. Да и звук сквозь панельные стены проходит почти без помех. Особенно если приложить чашку с отбитым донышком, а чашка такая у Глафиры Захаровны имелась.
«Надо поставить участковому пузырь,– решил Онищенко.– Козырный кадр!»
– Вот! – с довольной улыбкой Дима положил перед Логутенковым результаты экспертизы.
– Погоди! – Игорь Геннадиевич с силой потер виски.
Только что он допрашивал крайне неприятную особу, причем проблема заключалась в том, что от показаний этой особы зависело, присядет ли компания насильников лет на восемь‑десять или отделается незначительным наказанием за хулиганство.
– Это – по Суржину,– настаивал Дима.
Логутенков подвинул к себе бумагу. Из акта явствовало, что по результатам дактилоскопической экспертизы можно с уверенностью утверждать, что отпечатки пальцев на ноже (дело номер такой‑то) идентичны отпечаткам на вещдоке за номером… по делу…
– Погоди,– Логутенков нахмурился.– Что еще за нож? Я помню это дело. Нет там никакого ножа! Он же потомственный карманник. Третья ходка. Причем тут сатанисты?
– Игорь Генадьич! – воскликнул Дима.– Да забудьте вы про этого щипача. Я просто не хотел возиться и пристегнул к нему запрос. А ножик этот…
Он вкратце выдал историю про автобусного меломана.
Логутенков сразу оживился:
– Ты его запомнил?
– Обижаете, гражданин начальник! Нападение на сотрудника прокуратуры! Два свидетеля…
– Нападение? – Логутенков прищурился.– Не смеши меня. Он что сделал? Ножик тебе показал. Законом не возбраняется. Скорее уж ты на него напал, друг мой!
– Что ж, дать ему себя пырнуть? – обиделся Жаров.
– Нет, конечно. Это я к тому, что мало‑мальски грамотный адвокат обвинение твое разобьет к этакой матери за пару минут.
– Но у меня двое свидетелей!
– Свидетелей чего? Дедушка, который даже ножа не видел. И бабушка, которой ты наплел про карманника? Остынь. Сейчас пойдешь к художнику, я ему позвоню, и, в порядке личной услуги, составишь фоторобот. Заодно и попрактикуешься, стажер. Да не огорчайся ты так! Вот если бы он тебя порезал, тогда было бы скверно, а так все хорошо. Даже очень хорошо. Молодец! – Логутенков полез в стол, достал литровую бутылку коньяку, две стопки. Набулькал.– Заслужил! – сказал он.– Давай на ход ноги…
– А хороший коньячок! – отметил Жаров после второй стопки.– Откуда, Игорь Генадьич?
– Онищенко.
– А у него откуда?
– Ему крестник принес. Недавно освободившийся.
– Крестник?
– Мокрушник. Онищенко его брал два года назад, когда еще в «убойном» работал.
– Непредумышленное?
– Заказное.
– И через два года?!
– Через полтора.
– ?!
Логутенков засмеялся:
– Наивный ты, Димка, точно как я в молодости. Ты не напрягайся! Наше дело – сажать, а там… Обидно, конечно… – Логутенков налил по третьей, хотя собирался ограничиться двумя.– Ну, за правовое государство! Ты зажуй чем‑нибудь, чтоб не пахло. Онищенко «конину» эту лично мне принес. Еще обидится, что на стажера трачу! – улыбнулся Логутенков.– Можешь его, кстати, про киллера расспросить, если хочешь. Ну давай еще, на посошок…

Глава шестнадцатая

– Коля, а куда это мы плывем? – спросил Велик.
– В священное место! Ты греби давай!
– Я руки стер! – захныкал Велик.
Тайное имя младшего служки из круга Николая было Велиазал. Подросток сам его придумал и очень им гордился, но к его обиде, все звали его Великом. Утешало, что Велик – все‑таки лучше Пердушки. Пердушкой Велика окрестили в строительном колледже.
Этим утром Николай вызвонил парнишку с утра пораньше, и вместо колледжа Велик отправился за город. Сначала на электричке, потом – с резиновой лодкой на горбу, обливаясь потом и отмахиваясь от комаров,– часа два по лесу. Впереди бодро шагал Николай с поклажей раза в три полегче. Когда добрались до озера и сели в лодку, Велик вздохнул с облегчением. Но через полчаса понял, что идти было лучше.
– Приплыли,– обрадовал его Николай.– Вон островок!
Велик подогнал «резинку» к острову, разулся, соскочил в воду и вытащил ее на песок. Николай с важностью сошел на берег. Велик схватился за борт, чтобы затащить лодку повыше…
Удавка сдавила его шею. Велик захрипел, задергался, но Николай управлялся с петлей умело. Правда, на этот раз он не собирался давить до смерти. Спустя некоторое время Велик пришел в себя… Он был привязан к стволу дерева.
– Э! Колька, ты чё? – захрипел он помятым горлом.
Николай похлопал его по искусанной комарами щеке:
– Придется тебе, Велик, послужить Господину,– сказал он вполне дружелюбно, достал из рюкзака видеокамеру, закрепил напротив.
Велик въехал в происходящее и завопил. Вернее, засипел, как лопнувшая шина.
Николай не спеша разделся, затем вынул ритуальные принадлежности и перочинный нож. Перочинным ножом он срезал с Велика одежду – не дело использовать для такого ритуальный кинжал.
– Ты кричи,– посоветовал он Велику.– И тебе легче, и мне веселее.
Закончил Николай уже к вечеру. Развел костер, насадил на шампур кровоточащее сердце, расположил над углями. Пока жарилось, сволок в воду выпотрошенный труп, выполоскал, чтоб не пачкать лодку, отгреб на глубину, привязал к трупу камень и отправил рыбкам.
Вернувшись на берег, сжег в соседнем костре одежду, прибрался, уничтожая следы. Потом посолил и съел сердце, отметил: сыровато.
Переплыв озеро, лодку с собой брать не стал, спрятал в кустах: еще понадобится. Тем более идти придется быстро. Иначе не успеть на последнюю электричку.

Глава семнадцатая

Анкета была украшена орнаментом из горящих черепов, скопированных из хорошо известной Юре компьютерной игрушки. По углам ее располагались перевернутые пятиконечные звезды, с которых капала кровь. Центральная же часть ее была черной, а шрифт и просветы, которые следовало заполнить,– грязно‑желтыми.
Первые вопросы были стандартными: Ф.И.О., год рождения, образование, адрес. С пометкой: «только для лидера группы».
Потом следовал пункт: Псевдоним.
Подумав немного, Юра записал: «Титан». Излишней скромностью он не страдал.
Далее следовали вопросы по темам: сексуальные и политические пристрастия; увлечения; какие книги по сатанизму анкетируемый читал, а какие желает прочесть; отношение к магии; действия, совершенные анкетируемым, которые, по его мнению, угодны Сатане; знание иностранных языков, компьютера; крещен ли анкетируемый. Имел ли посвящение какой‑либо лжерелигии. Какие из требований сатанизма для анкетируемого неприемлемы.
И тому подобное.
Завершала список просьба отвечать на все вопросы, а если что‑то непонятно, то просить разъяснения.
Юра, следуя пожеланию, отметился в каждом пункте. Правда, в большей части из них – лаконичным: «без комментариев».
Зато завершающая часть анкеты его очень развеселила, поскольку содержала следующий текст.
«Я, совершеннолетний и дееспособный гражданин России (Украины, Казахстана… нужное подчеркнуть), находясь в здравом уме и без всякого принуждения окончательно и бесповоротно отказываюсь от всех лжерелигий и отдаю свою духовную силу Сатане. Я заявляю: любое нарушение закона, которое я уже совершил или совершу в дальнейшем, является моим личным и частным делом и не имеет отношения к моей деятельности как адепта Сатаны и члена данной организации. Нарушение мною гражданского и уголовного законодательства является основанием для прекращения моего членства в данной организации. Я обязуюсь не иметь контактов со средствами массовой информации. Я предупрежден об ответственности за разглашение тайн организации. Я готов добровольно оказывать посильную материальную помощь адептам организации и ее лидеру. Я обязуюсь повышать свое магическое образование, изучать литературу по сатанизму, участвовать в ритуалах. Я заявляю, что в случае возникновения у меня физического или финансового ущерба я отказываюсь от предъявления каких‑либо претензий к организации и полностью несу ответственность за совершенные действия и их последствия.
В остальном же и я, и организация адептов Сатаны остаемся полностью свободными по отношению друг к другу, можем в любой момент прервать наши отношения и никаких обязательств на себя не берем».
Любой человек, если он не законченный дебил, понимал, что обязательства здесь – только у подписавшегося.
С другой стороны, это же не христианская церковь, которая по определению заботится о своих прихожанах, а прямо противоположная по задачам тусовка. Значит, так и должно быть. Не хочешь, чтобы тебя кинули,– не хлопай ушами!
Поэтому Юра вместо собственной подписи написал готическими буквами: Титан.
Николай схавает. Матвеев чувствовал: лидер сатанистов желает заполучить Юру в свою команду больше, чем Юра – в нее вступить.
– Устал? – спросил Дефер.– То‑то. Служить – не прислуживать.
Николай пластом лежал на укрытом алым пледом диванчике. В горле саднило, каждая мышца мучительно ныла. Да что там мышцы!
– Тяжело,– сказал Жрец, присаживаясь рядом. Его круглый порозовевший живот наискось пересекал бледный шрам с точечками снятых швов. Еще один шрам‑вмятина украшал мясистое бедро слуги Сатаны.
«От пули?» – подумал Николай.
– Доволен? – спросил Жрец.
Николай кивнул. Впервые допущенный к Таинствам Третьего Круга, он был не просто доволен, он вопил бы от радости, если бы не пылающая огнем глотка.
– Я тоже доволен,– сказал Дефер.– Смотрел твою пленку. Хорошая работа. Зачтено. Но их только двое. С остальными не тяни, понял?
Николай еще раз кивнул.
– Ладно, отдыхай,– сказал Жрец.– Меня зовут.
Приглушенные двумя дверьми вопли и хохот. Для непосвященного – бессмысленные животные звуки. Для того, кому открыта суть,– эхо величайшего таинства.
Дефер вышел, а через минуту в комнату проскользнул стриженный наголо мальчик лет семи.
– Пей,– сказал он, протягивая Николаю глиняную чашу.– Пей, господин, тебе велено.
Коротышку, у которого Жаров отнял нож, детектив агентства «Броня» опознал. Но огорчил Онищенко, сообщив, что именно этого кадра они не водили, так что ни адресом, ни анкетными данными мерзавчика порадовать он опера не может.
– Потряси других,– посоветовал присутствовавший при «опознании» Свистунов.– Наверняка подскажут адресок приятеля.
– Потряс бы,– вздохнул Онищенко,– да нету их.
Плятковский и еще двое «установленных» сатанистов как сквозь землю провалились. Ни дома, ни в училище. Причем у последних, в отличие от Плятковского, никаких формальных причин прятаться не было. Но факт налицо. Подростки даже не удосужились получить стипендию, что, по словам их одногруппников,– событие из ряда вон.
– Колян,– обратился он к своему бывшему коллеге Свистунову,– в ваше поле зрения один человечек не попадал? Не проверишь по своим базам?
– Ну, старик! Что наши базы в сравнении с вашими?
– И все‑таки попробуй, мало ли…
– Ладно, сделаем,– кивнул старый кореш.– Диктуй данные.
– Пиши: Мучников Николай Иванович. Проживает по адресу: Саперный, двадцать три, квартира шесть…

Глава восемнадцатая

– Дура! – презрительно бросила Джейна.– Нашла из‑за чего реветь! Я тоже была беременна!
– И что? – Светка перестала плакать, с надеждой поглядела на толстуху.
– Дай колесо – скажу.
Светка вытряхнула из кулька последнюю таблетку – Джейна неотрывно смотрела за ней – и протянула на ладони. Толстуха схватила белое колесико, проглотила, жадно высосала оставшееся пиво.
– Ну, говори! – потребовала Светка.
– Погоди… – Джейна уселась на пол, прикрыла глаза.– Счас приход будет…
– Говори! – закричала Светка, вскакивая.– Ты, сука!
– Сука,– благодушно согласилась Джейна.– А хочешь, я сама тебе все сделаю? Прямо тут. Хочешь?
– Что ты сделаешь?
Джейна потянулась к ней. Липкая ладонь прижалась к внутренней стороне Светкиного бедра, пальцы полезли внутрь, втиснулись между половых губ…
– Берешь ложку… – промурлыкала Джейна.– Маленько затачиваешь по краешку, тихонечко просовываешь…
Ее пальцы елозили изнутри по Светкиному влагалищу. Из приоткрытого рта текла слюна…
Светка изо всех сил ударила Джейну по голове. Та ойкнула, покачнулась, Светка отскочила назад.
– Чего дерешься? – обиженно буркнула толстуха.
Сожранные ею таблетки притупили боль.
– А ты чего лезешь? – агрессивно бросила Светка.– Как ты от ребенка избавилась? В больнице?
– Мы, сатанисты, в больницы не ходим! – гордо заявила Джейна.– Мы… – она икнула.– Сами всё… У нас свои… Ик!.. Традиции.
– Какие? – Светка уже не очень верила, что толстуха скажет что‑то дельное.
– Мы… ик… просто. Ложишься на бочок, Колька разбегается и к‑а‑ак вбенит бутсой в живот! Все… Ик!.. Как рукой. Поняла?
Светка стояла, окаменев. Даже дышать перестала.
– Да,– сказала Джейна.– Как рукой. Ик! Радикально! И, прикинь, больше никаких… Ик! Беременностей. Никогда, прикинь! Клево, да? Мы, ик, сатанисты! – Она шлепнула себя по жирному волосатому лобку.– Смерть жизни!
Светку выворотило прямо на толстуху.
– Эт ты чо? – удивилась Джейна, слизнула с руки блевотину.– Харч сметала, а, Светка? Ну ты даешь! – И захихикала.
Светка пулей выскочила в коридор, рванула дверь… И дверь открылась! Не веря еще своей удаче, Светка вылетела на площадку… Прямо в объятия Николая!
– И куда это мы так спешим? – спросил лидер.– Такие шустрые и такие голенькие!
Светка затрепыхалась у него в руках, но Николай держал ее крепко.
– Я домой хочу! – простонала Светка.– Отпустите меня! Пожалуйста!
– Сладкая моя ведьмочка! – Николай оттеснил ее в квартиру, ногой захлопнул дверь.– Тебе же русским языком сказано: от нас только один путь – туда! – И оттопырил большой палец книзу.– Окошко вон. Прыгай, может, взлетишь, а? – Он засмеялся.
Светка села на пол и заплакала.
– Съешь таблеточку,– посоветовал Николай, раздеваясь.
– У меня нет… – Светка всхлипнула.
– Я же тебе утром оставлял? – удивился Николай.
– Джейна все съела.
При упоминании своего имени толстуха открыла глаза и пукнула.
Николай пнул ее в бок:
– Тебя для чего тут оставили, свинина!
Джейна блаженно улыбнулась.
– Дерите меня,– промурлыкала она хрипло.– Дерите меня во все щели!
Кнут‑удавка, с которым Николай никогда не расставался, свистнул в воздухе и хлестнул по дряблой ляжке.
Джейна пискнула, перевернулась на четвереньки и поползла к Николаю. Тот пнул ее, и толстуха опрокинулась навзничь.
– Я блядская ведьма! – заверещала она.– Я всех урою! Всех! Дерите меня! Во все щели!
Не обращая на нее внимания, Николай подхватил Светку, легко поднял (весу в ней сейчас было – чуть больше сорока кило) и поставил раком на диван. Затем черным жировым карандашом принялся рисовать на ее ягодицах. Светка терпела, покорно и бездумно.
Подползла Джейна. Николай отпихнул ее ногой, скинул брюки и, оглаживая фаллос испачканными черным пальцами, принялся читать выворотные молитвы.
Джейна опять подползла, и он опять ее отпихнул.
Тощие Светкины бедра пошли пупырышками гусиной кожи.
Николай взял черную сальную свечку и ввернул ей в анус.
– Аве Сатанас! – торжественно произнес он и приступил к соитию.
Подползшая Джейна тыкалась ему в ноги, пыталась лизнуть.
Светка дергалась в такт ударам. Она уже и не помнила, что чувствовала когда‑то во время секса. Только саднящая боль в поцарапанных коленках и тупая – в прямой кишке.
Николай кончил, извлек – и Джейна тут же всосала его орган мокрым ртом, пыхтя и причмокивая.
Светка стояла на четвереньках, ожидая команды.
– Ляг,– разрешил Николай.
Светка повалилась набок, попыталась достать свечку, но пальцы скользили.
– Давай помогу,– сказал Николай.– Перевернись.
Светка легла на спину, задрала ноги. Николай выдернул свечку. Джейна висела на нем, присосавшись, как кенгуренок – к материнской сиське. Николай потрепал ее по спутанным волосам: поощрил.
Светка смотрела на них и думала:
«Наверно, я сошла с ума».
Думать было трудно, но можно. Это потому, что Джейна сожрала ее таблетки. А вечером придет Славка и будет ее мучить. А без таблеток ей будет больно, и Славка заткнет ей рот. Чтобы не орала.
Джейна отлипла от Николаева органа, зачмокала черными от краски губами.
– А Светка, дура, залетела! – сообщила она.
И гаденько захихикала.

Глава девятнадцатая

В кабинете Логутенкова наличествовало два стула. Третий вчера развалился от старости. Посему Жаров, как младший, расположился на подоконнике, от которого, впрочем, до стола в прямом смысле – рукой подать.
Бумаги на столе «важняка» были сдвинуты в сторону, а на освободившейся территории расположилась скромная закусь.
– Ну, за нас, хороших! – Онищенко свернул пробку и набулькал в пластиковые стаканчики.
Проглотили. Зажевали.
– Митя,– укоризненно произнес Онищенко.– До дна.
– Я же за рулем! – напомнил Жаров.
– Пока что ты за столом,– возразил опер.– Не порть компанию. Слышь, Генадьич, мне опять депутат наш звонил, Кренов.
– Что сказал?
– Ничего. Интересовался, как успехи. Я его маленько порадовал.
– Ты перед ним особо не распространяйся,– заметил Логутенков.– Депутаты – публика скользкая.
– Но полезная,– Онищенко поднял палец.– Мне выслуги всего ничего осталось. Может, я тоже в мэрию хочу, а не в какой‑нибудь сраной шараге охранником стену подпирать!
– Не прибедняйся, Паша,– следователь поморщился.– Без работы не останешься. А успехами лучше со мной поделись.
– С успехами пока глухо,– ответил Онищенко.– Все фигуранты в розыске, но толку – ноль целых, ноль десятых. Есть у меня одна нехорошая мысль…
– …Что кто‑то рубит концы?
– Примерно. Ты мне давеча сам литературку по сатанистам подбросил, так там прямо написано, что в целях конспирации клиентуру для жертвоприношений рекомендуется набирать из бомжей, беспризорных детей и малоперспективных адептов внешнего круга. Будем работать, товарищ следователь.
– Давай,– кивнул Логутенков.– А я займусь писаниной.
– Куда едем? – спросил Жаров.
– На Пороховскую. Митя, тебе деньги нужны?
– Деньги нужны всем,– философски ответил Дмитрий.– Но деньги бывают разные.
– Большие и маленькие,– хохотнул Онищенко.– Больших не будет. Поможешь?
– Я у вас в должниках,– сказал Жаров.– За колеса. Спасибо, кстати.
– Да ладно тебе! – Опер махнул рукой.– Для себя старался. Так поможешь?
– А что надо?
– Скорее всего – просто поприсутствовать. Давай, сворачивай. Дальше – дворами.
Фирмочка располагалась в пятиэтажном домике, выходившем окнами на неухоженный, заросший дикой растительностью двор. Называлась фирмочка «Нечай Кравец». Сам Нечай Кравец присутствовал тут же. Энергичный лысоватый мужчина слегка за пятьдесят. Чтобы подняться по лестнице, пришлось маневрировать между мешками с цементом. Зато в кабинете хозяина вкусно пахло древесиной – стены были забраны свежеошкуренной вагонкой.
Обменявшись рукопожатиями с Онищенко и Жаровым, хозяин плюхнулся в потертое кресло и сообщил:
– Народ я услал. Чтоб под ногами не путались.
– Это правильно,– кивнул опер.– Уже звонили?
– Угу.
– Вот и хорошо.
– Павел Ефимыч,– сказал Жаров.– Мне тут Логутенков говорил: у вас интересный эпизод с киллером недавно был. Расскажите.
– Интересный? – Онищенко хмыкнул.– Интересный он, может, тебе, а не нам с Генадьичем.
– А все‑таки? Расскажите! Я же стажер. Мне опыт перенимать надо.
Опер засмеялся:
– Давай я тебе другой случай расскажу. О роли случайности и предусмотрительности. Но тоже про киллера.
Поступила к нам информация, что одного директора фирмы намереваются замочить. Причем буквально сегодня. Ну, мы в машину, рванули быстрей ОМОНа. Подлетаем, а у дверей сбоку молодец прогуливается. И в телефончик бубнит. Мы его – р‑раз! Оба‑на! Ствол! С глушителем! Скрутили родимого, в машину – и колоть по‑быстрому. Но мужик тертый! Ничего не видел, ничего не знаю, пистолет нашел, собирался продать… Короче, пока с этим разбирались, сообщение: директора этого грохнули! С другой стороны, у второго выхода, еще один красавец ошивался. Он и сработал. Причем оружие – идентичный обнаруженному у задержанного пистолет с глушителем – как водится, там же и выбросил.
А наш – в полную несознанку. Мол, ствол нашел в кустах. Хотел толкнуть какому‑то азеру. А по телефону как раз с этим самым азером переговоры вел. Тот, видите ли, расписывал нашему клиенту, куда ствол принести. Врылся, как столб в землю. Еще при нем кредитка была. Так на следующий день на эту кредитку двадцать тысяч перевели. Расклад, ежику понятный. Дело‑то сделано, директора грохнули. Значит, заказчик честно и заплатил. Но поди докажи!
Через пару дней забрали нашего задержанного на Литейный. На две недели. Потом вернули: «Передавайте дело в суд».
А что передавать? Эфэсбэшники его, ясное дело, у себя прессовали. Может, что‑то и выдавили, только с нами у них делиться не принято. Разве что им самим потребуется. Короче, что узнали, то у них и осталось. А наш клиент свою линию гнет: нашел – азер – хотел продать.
И попробуй опровергни. Судья говорит: ищите азербайджанца. Отличная идея, особо, если учесть, что этого азера в природе не существует. В общем, получил наш киллер полтора года. По…
Повествование прервал звонок.
Кравец вскочил, устремился к дверям.
– Не суетись,– притормозил его Онищенко.– Умереть всегда успеешь.
Хозяину шутка удачной не показалась.
Внизу раздались недовольные голоса, затем тяжелый топот на лестнице, басовитый матерок – и в комнату вошли трое.
В помещении сразу стало тесно – суммарный вес вошедших приближался к полутонне.
Окинув равнодушным взглядом Жарова, один из вошедших по‑хозяйски уверенно направился в креслу, в котором только что сидел Кравец… Но его опередил Онищенко. Опер, до этого момента увлеченно глядевший через открытое окно, быстро повернулся и, усевшись на козырное место, одарил гостя кошачьей ухмылкой.
На мясистой физиономии здоровяка вспухли желваки. Вспухли и опали.
– Какие люди… – проворчал он.– И без охраны.
– Зато ты с охраной, Щепкин,– отозвался Онищенко.– А разрешения на то, что у твоих бодигардов так красиво топорщится под мышками, есть?
– Есть,– буркнул Щепкин.
Его неприязненный взгляд переместился с оперуполномоченного на Жарова. Тот одарил бандита белозубой улыбкой.
– Нечай,– ласково проговорил Онищенко.– Выдь, родной мой, посиди внизу где‑нибудь.
– Наверное, Щепкин, хочешь спросить, что я тут делаю? – благожелательно произнес Онищенко, когда Кравец вышел.
– Хочу! – не скрыл бандит.
– К куму зашел,– радушно сообщил опер.– Нечай кум мне. Не знал?
– Не знал.
– Теперь знаешь,– сказал Онищенко.– Да ты присядь, Щепкин, не стесняйся.
Бандит покосился на сомнительной чистоты стул, потом – на свои брюки, на которых белел меловой след (при таких габаритах по здешней лестнице без потерь не пройти), и попытался счистить его мясистой, утяжеленной золотом лапой. Предложение опера он проигнорировал.
– Нашу тему перебиваешь, гражданин начальник,– процедил он неприязненно.– Куда ни ткнись, везде вы со своими ксивами. Не по понятиям это, гражданин начальник.
– Ты что, угрожать мне решил, Щепкин? – прищурился опер.– Ты как нынче, налоги заплатил? А то поступила информация…
Он не закончил, но явно пробудил у собеседника какие‑то неприятные воспоминания.
– Значит, вопросов больше нет? – осведомился Онищенко.
– Нет,– буркнул Щепкин.– Ладно, пошли,– бросил он своим, и троица, сделав поворот кругом, забухала вниз по лестнице.
– Нечай – мужик правильный,– сказал Онищенко.– Весной мне на даче крышу делал. Долг, так сказать, платежом… – и ухмыльнулся.

Глава двадцатая

На следующий день Юра к Николаю не пошел. Часов в двенадцать ему позвонил Федька.
– Глянь в окно! – потребовал он.
Юра глянул.
– Ну?
– Что видишь?
– А что я должен видеть?
– Ты посмотри, какое солнце классное!
– Это ты к чему?
– Давай гони за своей Дашкой, и поехали купаться!
– Она же на работе!
– Ну ты тормоз стал, Матвеев! – фыркнула трубка.– Езжай. Все схвачено. Альбина ее отпускает.
– А ты откуда знаешь?
– А я их крыша! – Кузякин захохотал.
– Не гони!
– Ну не я лично, мой шеф. Меня Иван попросил на ночь подмениться. А за успешную работу меня клиент премировал отпусканием сотрудника. Так что двигай туда, и через час стрелка на «Чернышевской».
– Почему на «Чернышевской»? – удивился Юра.– Давай уж тогда на Финляндском.
– Поясняю для тупых,– самодовольно произнес Федя.– На «Чернышевской» нас подберет микробус моего кореша, который поедет в Приозерск. А по пути забросит нас в Кавголово. Вопросы есть?
– Нет,– ответил Матвеев и выключил компьютер.
О том, что собирался зайти к Николаю, Юра в этот момент просто забыл.
Пляж в Кавголово. Озера, с двух сторон подступившие к железнодорожной насыпи. Стоптанная, покрытая пылью трава. Но вода относительно чистая. То есть не такая чистая, как в Ладоге, зато теплее. А главное – рукой подать до города.
– А я мяч взял! – сообщил Федя.– В волейбольчик – как?
Его новую подружку звали Катей. Улыбчивое существо с волосенками ярко‑красного цвета, взиравшее на мир, а в особенности на не по годам респектабельную Дашу, широко распахнутыми глазами. Но в волейбол она играла лучше всех, даже лучше искусного в спортивных играх Федьки.
Наигравшись, завалились на пыльную травку (девушки – чистоплотно – на подстилку) и предались безделью. Трое. Матвеев же, скрепя сердце, извлек из сумки учебник.
– Федор, что это ты себе наколол? – лениво поинтересовалась Даша.
На бицепсе Кузякина розовел могучий кулак с растущими из костяшек шипами.
– Для красоты,– лаконично ответил Федя.
– А‑а‑а…
Выведенный из дремотного оцепенения Кузякин встал, потянулся.
– Схожу‑ка я за пивком,– изрек он.
И ушел.
Прогрохотала электричка. Заходящее солнце гладило кожу ненавязчивыми теплыми ладонями.
Длинная тень упала на девушек.
– Привет! – произнес веселый пьяненький тенорок.– Как водичка?
Юра оторвался от учебника.
Тень принадлежала мускулистому парню примерно Юриного возраста, рыжему и веснушчатому. Физиономия у парня была самая что ни на есть лучезарная, но симпатичной ее назвать было трудно. И не только из‑за дефицита передних зубов.
– Так я спросил, как водичка? – повторил парень.
Никто беседу не поддержал, и рыжий сменил тему.
– Вот мы с корешами глядим: такие клевые девушки! Ну, надо познакомиться. Меня Вася зовут, а вас? – Взгляд его обратился к Кате.
– Катя.
– А вас?
Даша сморщила носик и отвернулась.
– Фу! – сказал парень.– Какие мы обидчивые!
– Слышите, девушки, а не желаете присоединиться к нашей компании. Мы вон там, за кустиками. У нас весело! И музыка! Пошли?
– Нет,– отрезал Юра,– нам хорошо в своей компании.
Вася его проигнорировал.
– А может, девушки хотят пива? – не унимался парень.
Он присел на корточки рядом с Катей, безошибочно определив слабейшее звено.
– Девушка, вы хотите пива?
– Она не хочет пива! – бросил Матвеев.
– А я спрашиваю у девушки! – ухмыльнулся парень.– Так что, девушка?
Федина подружка хихикнула. Немного испуганно.
– Отвали! – четко произнес Юра.
Он в упор смотрел на рыжего. Тот скорчил грозную рожу.
– Ты, блин, умник, читай свою книжку и не шепести! – прошипел рыжий.
Юра потерял терпение. И встал. Парень тоже. Выдвинул челюсть. Но, видно, уже понял, что не совсем точно оценил противника. Юра и ростом был повыше, и мышцами потверже. Тем не менее рыжий на попятный не пошел.
– Хочешь подраться? – с усмешкой он помахал кулаками.– Резкий пацан, да?
– Резкий,– сказал Юра.
И вогнал кулак Васе в печень. Тот, как и следовало ожидать, сложился пополам.
Катя сдавленно пискнула.
– Расслабься,– лениво проговорила Даша.– Им это нравится.
Глянув на позеленевшую физиономию рыжего, с ней трудно было согласиться.
Юра ждал. Вот он – точно развлекался. Как рыжий Вася минуту назад.
Вася оклемался. Матвеев просек это по дыханию. Оклемался, но стоял согнувшись. Хитрил. Юра решил ему подыграть: сделал вид, что отворачивается. Рыжий тут же ринулся на него. Юра перехватил его руку, чуть присел и швырнул противника через голову. Тот описал в воздухе красивую дугу и рухнул на спину. Яростный мат огласил окрестности. Рыжий поднялся, пощупал спину, поглядел на ладонь: кровь. Васю угораздило приземлиться на битое стекло. Может, от его же собственной брошенной бутылки.
– Гриша! – заорал он.– Гриша!
И Гриша не заставил себя ждать. А с ним еще двое разгневанных приятелей.
Даша вскочила.
– Дашка, не лезь! – крикнул Юра.– Я сам!
Девушка вняла его кличу. Но скорее всего потому, что на заднем плане появился нагруженный пивом Кузякин.
Оценив ситуацию, он ссыпал бутылки на травку и ринулся в бой.
Собственно, боя не было. Юра прыгнул на склон, оттуда – вниз, влепив ногой в лоб самому проворному, рубанул по уху подоспевшего разъяренного Васю…
Налетевший с тыла Федя плечом опрокинул одного, влепил другому по уязвимым частям…
Примерно тридцать секунд – и полная виктория. Один сбежал, двое лежат в отрубе, а третий извивается на земле наподобие придавленного червя.
Федя подобрал пиво, откупорил бутылки. Друзья переглянулись. Рожи у обоих – крайне довольные.
Катя пребывала в восхищении.
– Ну прямо герои! – насмешливо уронила Даша.
Но она тоже получила удовольствие.
Трое приложились к пиву, четвертый, Юра,– к соленым орешкам.
Потерпевшие, потирая и придерживая поврежденные места, бурча угрозы (но достаточно тихо), удалились. Внимания на них не обращали, полагая, что инцидент исчерпан.
Но это был только конец первой серии.
Вторая серия началась эдак через полчасика и ознаменовалась появлением слегка помятого джипа от фирмы «Опель». Джип не без усилия по крутому уклону преодолел тридцать метров железнодорожной насыпи, с хрустом наехал на малиновую поросль и остановился.
Из недр его вывалились наружу четверо. Двое – старые знакомцы: рыжий Вася с распухшим ухом и его корефан Гриша. Двое других – явно из другой весовой категории. Бычьи шеи, мясистые бицепсы, оловянные глазки.
– Вот! – злорадно завопил Вася.– Вот эти!
Тяжеловесы вразвалочку направились к дружеской компании.
Юра встал, рефлекторно огляделся в поисках какого‑нибудь ударного предмета, но такового не обнаружил. Один, покрупнее, похоже, из борцов, а второй… Сказать трудно. Но костяшки пальцев – с мозолями… Неприятный холодок внутри: попали?
Кузякин, вопреки обычной диспозиции, выдвинулся вперед:
– Юрка, молчи,– прошептал он почти не шевеля губами. И громко, с наглецой: – Знаешь, Юрок, как немцы говорят? «Зачем покупать „опель“? Всякая тачка рано или поздно превращается в „опель“!» – И засмеялся.
– Эти? – мрачно спросил тот, что поменьше.
– Они! – мстительно пискнул рыжий.
– Я не понял, братва, какие проблемы? – лениво осведомился Федя.
– Счас поймешь! – посулил тот, что покрупнее.
Физиономия Кузякина обрела на редкость паскудное выражение, пальцы замысловато шевельнулись:
– Чё, наезд? Ты, братан, на кого гонишь? Ты прикинул, нет?
Юра ожидал, что тяжеловоз сейчас обрушит на друга свою ярость… Но этого не произошло. К удивлению Матвеева, «борец» замедлил поступь, а на его бычьей морде отразилась некая туманная мысль.
– Э‑э‑э… Крутой? Чего?..
– Того! – напористо оборвал Федя.– Ты прикинул, на кого наехал, нет?
– Ты конкретно, пацан, обзовись, кто, чей? – подал голос второй, не забыв, впрочем, встать Кузякину во фланг.– А мы, бля, прикинем, на чё ты тянешь.
– Конкретно? – ухмылка Феди стала еще омерзительнее.– Кто у вас тут мазу держит? Кошка?
– Ну! – буркнул борец.– Слыхал?
– Срал! – отрезал Кузякин.– Срал я на вашего Кошку мелко и жидко, понял? – Еще одно зигзагообразное движение пальцев.
– Ты, базар‑то… – начал было борец, но Федя снова его перебил:
– Ты, бля, в своей деревне о тобольских слыхал?
– Ну!
– Может, про Абрека слыхал, нет?
– Ну, слыхал,– буркнул борец.– Под ним, что ли, ходишь?
– А чем докажешь? – недоверчиво спросил второй.
– Труба есть?
– В тачке. Принеси! – Он подтолкнул рыжего.
Тот приволок мобильник.
– Дай сюда! – Кузякин отобрал телефон, набрал номер:
– Митяй,– сказал он.– Здорово. Это Федор… Из Кавголово. Слушай, Митяй, тут два местных отморозка насчет меня сомневаются… Кто у вас бригадир?
– Балаш.– Борец на глазах терял кураж.
– Балаш,– повторил Кузякин.– А твое погоняло?
– Груз.
– Груз… Ну… Бывай, спасибо.
Он выключил мобильник и сунул его «борцу».
– Сейчас,– многозначительно пообещал Кузякин,– тебе внесут ясность!
– Ты номер не сказал,– подозрительно произнес второй.– Если ты такой хитрожопый…
– Не ссы, деревня,– пренебрежительно уронил Федя.– Твой номер уже пробили. Стой ровно и не гони волну.
– Если не позвонят… – с угрозой начал «борец», но тут мобильник зазвонил:
– Ну я, Балаш,– сказал его хозяин.– Ну… – Больше он ничего не говорил, только медленно багровел.
Еще через тридцать секунд он буркнул:
– Понял,– сложил мобильник и мрачно пробубнил:
– Мы, это, извиняемся. Обознались, братан, ну, короче, в общем…
– Проехали! – Кузякин великодушно махнул рукой.– Я без претензий, бывает.
– Тогда это… Ну, если что, то мы, ну, токо скажи! – Борец продемонстрировал увесистый кулак, затем без малейшего перехода сцапал рыжего Васю за загривок, придавил, так что тот жалобно запищал, и поволок к машине.
– Бывай, братва,– сказал второй и последовал за Балашом.
Приятель рыжего потащился следом, без всякого энтузиазма.
– Ну чего? – бодро сказал Кузякин.– В волейбольчик?

Глава двадцать первая

Николай в нетерпении расхаживал вокруг огня, а рассевшиеся неподалеку бомжеватые личности метали на него подозрительные взгляды. Его подопечные опаздывали.
– Эй, братишка, отойди, не маячь!
Николай отошел, а к огню устремилась брачная процессия. Защелкали фотоаппараты, на пыльные плиты легли букеты роз – и процессия устремилась обратно, к машинам, а букеты, даже не дожидаясь, пока свадьба отойдет подальше, тут же прибрали бомжеватые личности. Те самые, которые до этого подозрительно поглядывали на лидера сатанистов. Умей личности читать мысли, они бы глядели на Николая с куда большим подозрением. Зато он был одним из немногих в городе, кто испытывал при виде бомжей положительные эмоции. Во всех тайных инструкциях именно бомжи рассматривались как удобный материал для коллективного ритуала. Конечно, есть мясо бомжа Николай не стал бы: он для этого слишком брезглив. Но человек в засаленном тряпье – тоже человек. И его кровь, и его смерть – человеческие…
Николай остановился и посмотрел на огонь. Хорошее, мертвое пламя. И аура у этого места – хороша. Тяжелая, черная…
– Привет! – сказал запыхавшийся Славик.– А где Кошатник?
Но Кошатник уже тащился к ним. Николай подозревал, что коротышка отсиживался где‑нибудь в тени, наблюдал. Может, чуял что‑то?
Николай еще не решил, будет ли от него избавляться. Теперь, после принесения в жертву сразу троих подопечных, в Круге Николая осталось всего пятеро. Он сам, Славик, Кошатник, Джейна и Светка. Правда, в потенциале оставался Юра. Но пока только в потенциале. К нему еще надо присматриваться. Материал превосходный, но сырой. Торопиться не следует.
– Слышь, Колька, а где остальные? – вполголоса спросил Кошатник.
– Затихарились,– буркнул Николай.– Я велел.
– А‑а‑а… А то я к Велику в этот его… колледж ходил. Говорят, заболел, а дома….
– Ты, мудило, лучше бы сам затихарился! – зло прошипел лидер.– Возьмут тебя за жопу!
Бомжи с интересом прислушивались.
– Пошли отсюда,– буркнул Николай, и сатанисты двинулись в сторону Инженерного замка.
Расположились на скамеечке у памятника Императору. Николай и Кошатник закурили. Слава кинул в рот жвачку. Некоторое время молчали. Встреча не радовала. Кошатник нервно вертел головой.
– Скоро шестая пятница,– уронил Николай.– Надо мессу провести.
– А где? – спросил Слава.
– Может, на кладбище? – оживился Кошатник.– Слышите, у меня идея: давайте там церквуху рванем! Во классно будет!
– Чем? – Николай пренебрежительно глянул на подопечного.– Хлопушками?
Он не любил, когда подобные идеи исходят не от него. Кроме того, Дефер строжайше запретил террористические акции. И он прав: с такими, как придурок Кошатник, на терактах точно вляпаешься. Хотя дело, конечно, Сатане угодное. Меньше народу – больше кислороду. А списать можно на каких‑нибудь черных…
– Дурак, что ли? – не сдавался Кошатник.– Какими хлопушками? Я, бля, на Сенной мужика знаю – из черных следопытов, он классную взрывчатку продает. Сушеную.
– Говно тебе сушеное толкнут, а не взрывчатку! – отрезал лидер.– Сапер хренов. Ты по химии сколько в школе имел?
Кошатник скромно промолчал.
– Короче,– сказал Николай,– мессу проведем на кладбище. Смоленском. И по простому ритуалу…
– По простому? – Кошатник скривился.– Без баб?
–…С нами будет новичок,– не обратив на него внимания, продолжал Николай.– Проведем втроем. Вы будете служками, новичок – четвертый. И смотри, Кошатник, без задвигов! Если не можешь, я вместо тебя другого возьму. Новичок нам нужен, так, Славик?
– Угу. Парень крутой.
– Поглядим,– буркнул Кошатник.
– Глядеть буду я! – зло отрезал Николай.– А ты – выполнять. Не нравится – свободен!
– Это еще поглядим, кто свободен,– отвернувшись, пробубнил себе под нос Кошатник.
– Что‑то сказал? – осведомился Николай.
– Ничего.
Кошатник все же его побаивался. И не зря.
– Следующая встреча – в четверг. В восемь вечера. Здесь. Кошатник – на тебе свечки и живность. Славик – все остальное, кроме железа. Все. Разбежались.
Три сатаниста дружно встали и двинулись в разные стороны. Кошатник все время оглядывался. Напрасно. Как раз за ним‑то никто не следил.

Глава двадцать вторая

Звонок застал Онищенко в дверях.
– Да! – гаркнул он в трубку.
– Павел Ефимович, это Караскина,– зачастил дребезжащий голосок.
– Какая Караскина? – озадачился опер.
– Которой вы поручили за Плятковскими следить.
– А… – Онищенко тут же добавил в голос елея.– Глафира Захаровна! Простите, что сразу не узнал. Забот столько, знаете…
– Он пришел, охламон этот! – перебила его старуха.
– Сами видели? – Онищенко замахал в окно водителю патрульной машины: погоди, мол, минутку!
– Сама не видела, но музыка орет. Приезжайте быстрее и арестовывайте!
– Еду! – рявкнул Онищенко.
Через десять минут он уже сидел в квартире бдительной бабки.
Музыка, точно, гремела. Вероятно, те самые блэк‑металлисты с плаката Куролестовой‑младшей. Ощущение было такое, словно динамики выставлены в окна.
Бабкина моська, забившись под стол, жалобно подвывала. Онищенко ее понимал.
– Что же вы его не арестовываете? – допытывалась бабка.
– Нельзя, Глафира Захаровна,– наставительно пояснял Онищенко.– Я же говорил: преступная группировка. Надо остальных выследить.
– А за преступную группировку срок больше? – загорелась пенсионерка.
– Намного!
– О, это хорошо,– вздохнула «добрая» старушка.– Когда его выпустят, я, слава Богу, уже помру.
Онищенко позвонил Логутенкову:
– Генадьич, там стажер твой недалеко?
– Мой стажер мне самому нужен! – ворчливо ответил следователь.
– Генадьич! Я Плятковского засек! Мне колеса нужны!
– Ладно,– смягчился Логутенков.– Ты где?
– В квартире напротив. Пусть подкатывает к подъезду и ждет, наверх не поднимается.
Музыка грохотала и выла еще минут двадцать. Онищенко тем временем пил чай с блинчиками, а пенсионерка делилась с ним взглядами на воспитание молодежи. Онищенко благодушно кивал, пропуская монолог мимо ушей. Стаж «пропускания» у него был большой: девять лет общения с тещей.
Музыка смолкла. Онищенко докушал блинчик, поблагодарил и направился к двери. Отследил в глазок, как Плятковский покинул квартиру, досчитал до десяти и двинулся за ним.
Димина машина располагалась как раз под окнами Плятковского.
– Видел твоего подозреваемого,– сказал Жаров.– На сатаниста не похож.
– Почему?
– Блондин!
– А как тебе музончик? – спросил Онищенко.
– Лабуда! – Жаров фыркнул.– До «Лэд Зеппелин» им – как до неба. И никакая лестница не поможет.– Он снова засмеялся непонятной оперу шутке и предложил: – Может, поедем?
– Поехали,– сказал Онищенко.– Ты не беспокойся: он на автобус идет, а на автобусе – к метро. Не потеряем.
Чутье опера не обмануло. Плятковский направлялся к метро. Перед последней остановкой Дима обогнал автобус и высадил Онищенко у Проспекта Большевиков.
– Как бы мне с тобой связаться? – думал вслух Онищенко.– Может, через Логутенкова?
– У меня пейджер есть.
– Что ж ты раньше молчал?! – возмутился опер.
– А я не молчал. Он у меня только сегодня появился. Друг в Болгарию уехал, а у него до конца месяца проплачено. Не пропадать же добру.
– Ага.– Онищенко списал цифры.– Ты давай – к Александро‑Невской. И жди. Тут почти прямо, быстро доедешь.
– Прямо не получится. Там мост закрыт.
– Тогда по Охтинскому,– сказал опер.– Сообразишь, в общем, не дурак. Ладно, вот он идет! – Онищенко устремился за Славой.
В метро Плятковский ничем особым себя не проявил. Доехал до «Чернышевской». Поднялся. Свернул на Салтыкова‑Щедрина. Шагал уверенно, не проверялся. Видимо, слежки за собой не подозревал. Или просто наглый.
Онищенко ошибался. Славик подозревал, что за ним могут следить. Просто сейчас он об этом не думал. Кроме того, надеялся, что Сатана защитит его от всех прочих. Коли он – Князь Мира (это даже христиане признают) – значит, должен заботится о своих. Рассуждения, которые сейчас Слава полагал логичными, еще несколько месяцев назад показались бы ему глупыми. Но в последнее время Слава Плятковский здорово изменился. Как бы отделился от остального мира, который теперь казался придуманным, как компьютерная игрушка. И люди тоже казались придуманными. Живыми были только он сам, Николай и Кошатник. Даже Света казалась ему механической куклой. Удивительно, как он мог когда‑то испытывать к ней какие‑либо чувства, кроме чисто физиологических?
Новое ощущение мира придавало Славе уверенности. Это с одной стороны. С другой же – все проблемы типа колледжа, армейского призыва и прочие – отступили на второй план. Придет время – сами решатся. Сатана позаботится о своих.
Объект преследования вошел в подъезд. Онищенко ускорил шаг и последовал за ним. Это было рискованно, но поскольку раньше Плятковский подозрений не выказывал – стоило рискнуть. Другое дело, что бежать по лестнице вслед за молодым спортивным парнем упитанному курящему оперу было не по силам. Посему он посмотрел вверх между пролетами и выяснил, что Плятковский поднялся на последний, пятый, этаж и вошел в квартиру.
Подниматься наверх опер не стал. Успеется. Он вышел из подъезда, отыскал телефон и по карточке позвонил в пейджинговую компанию. Послал Жарову сообщение. Затем извлек карточку и спрятал в бумажник. Карточка была особая, «вечная». Онищенко конфисковал ее у одного умельца. В «вечности» ее опер, конечно, сомневался, но полгода она уже отслужила.
Онищенко вернулся и поднялся по лестнице до верхней площадки. На нее выходили две двери. Одна – с глазком. Вторая – скорее всего, неиспользуемый черный ход. Номера нет, у верхнего угла – нетронутая паутинка. Еще имелась стальная лестница на чердак. Обитый жестью люк, качественный навесной замок. Онищенко не поленился: слазил, проверил петли. Все крепко. Без ключа враз не откроешь. Отложил в памяти: выяснить в жилконторе насчет ключа. Ну и вторую квартиру проверить на всякий случай. В работе Онищенко был крайне педантичен. Теперь – главный объект. Дверь с глазком. Старая и, надо полагать, еще крепкая. Коврика нет. Номер кто‑то сковырнул, но установить – не проблема. Онищенко спустился на пролет ниже, присел на подоконник и задумался. Эх, будь у него бригада человек в дцать… Взял бы квартиру под наблюдение, отследил всех посетителей и обитателей… Брать Плятковского или не брать? Привет от принца Гамлета! Брать? Допустим. И что ему можно предъявить, кроме уклонения от допризывных обязанностей? Да ничего!
Оп‑па! Это что такое? Онищенко быстренько спустился на площадку четвертого этажа. Здесь тоже две двери. Но – маленькая деталь. Одна из них – могучий стальной монстр с глазком видеокамеры. Вот это удачно! Не раздумывая, Онищенко нажал на кнопочку. Услышав внутри шаги, помахал перед объективом удостоверением.
Дверь открылась. Ага, свой, служивый. Только почему‑то форма старого образца. Пенсионер? Или чужая?
– Здорово,– сказал Онищенко.
– Ну здорово,– не очень дружелюбно отозвался охранник.– Начальства нет.
– Да мне твое начальство без надобности.– Онищенко широко улыбнулся.– Помощь требуется.
– Это смотря какая помощь,– настороженно ответил охранник.
– Так я объясню.– Онищенко слегка отодвинул охранника и вошел.
Они договорились быстро.
– Ты только пленки принеси,– сказал на прощание охранник, которого звали по‑старинному, Прохором.
– Принесу,– обещал Онищенко.– Пленки и пузырь.
Дополнение протеста не вызвало. Онищенко удалился, прихватив с собой номер местного телефона и оставив свой. Повезло, ничего не скажешь.
Внизу уже ждал Дима.
Выяснив номер квартиры, Онищенко посетил паспортный стол. Квартира принадлежала некоему Козелкину И. И. На правах собственности. Прописан гражданин Козелкин был совсем в другом месте. Позвонив туда, опер поговорил с девочкой школьного возраста, которая сообщила, что «папа в Голландии», а мамы нет, но очень скоро придет.
Насчет «очень скоро» Онищенко не обманулся. Малышку явно обучали, что следует отвечать незнакомым дядям. Ближе к вечеру, впрочем, Онищенко сумел поговорить с гражданкой Козелкиной. Представился соседом, живущим под сданной квартирой, пожаловался: мокнет потолок. Гражданка Козелкина посочувствовала и посоветовала обратиться в агентство «Ключик Буратино», через которое квартира сдана в аренду. Онищенко тут же позвонил в агентство и через диспетчера выяснил, что квартира сдана некоему Иванову Филиппу Сергеевичу. До 31 декабря 1999 года. Договор Филипп Сергеевич заключал лично. В агентстве так принято. Получив эту информацию, опер позвонил в таинственную квартиру. Трубку взял мужчина.
– Филипп Сергеевич? – осведомился Онищенко.
– А кто говорит?
– Агентство недвижимости,– соврал Онищенко.– Филипп Сергеевич?
– Нет,– помедлив, ответил мужчина.– Это его внук. Что вы хотели?
– Хотелось бы узнать, будет ли ваш дедушка продлевать договор на следующий год?
– Не могу сказать,– не очень дружелюбно ответил мужчина. – Захочет – продлит. Есть же пункт о праве продления на тех же условиях.
– Дело в том,– елейным голосом произнес Онищенко,– что условия могут быть другими. Цены снижены в связи с инфляцией. Передайте это вашему дедушке.
– Передам,– сказал мужчина.
Ивановых в городе Санкт‑Петербурге было несметное множество. Филиппов Сергеевичей существенно меньше. Сто тридцать восемь. Правда, в возрасте дедушки – только шестеро. У двоих не было телефона, а с четырьмя Онищенко успешно пообщался. Ни один из них не снимал квартир, не терял паспорта и не передавал его в чужие руки.
Утром следующего дня Онищенко занимался другими делами. Только после обеда он позвонил Логутенкову и традиционно попросил Жарова.
– Слушай меня, Павел Ефимович,– сказал следователь.– Садись на автобус и приезжай ко мне. Я тебе выправлю бумагу, ты с этой бумагой съездишь к Шилову и осчастливишь его, забрав суржинскую «Ниву». Бери и пользуйся. За бензин платишь сам. Все понял?
– Все,– лаконично ответил Онищенко.– Уже еду.
«Есть основания полагать, что Овен самостоятельно вышел на Шамана. Группой прослушивания зафиксирован телефонный звонок. При прослушивании записи экспертом голос, обороты речи, лексика опознаны с большой долей вероятности. Считаю их возможный контакт преждевременным. Целесообразно провести комплекс оперативных мероприятий, предусмотренный пунктом 3 плана, имеющих целью изоляцию Овна (см. Приложение)… 
Объект Мохнатый свел Гунина (объект Нибелунг) с криминальным авторитетом Трубкиным. Содержание переговоров установить не удалось (использовалось устройство, препятствующее считыванию колебаний стекла. Справку специалиста ЭКО, осуществлявшего техническое обеспечение мероприятия, прилагаю). По сообщению источника, между Нибелунгом и Трубой заключено соглашение. Учитывая характер работы Нибелунга (работник морга), ряд аспектов их сотрудничества можно предположить с большой долей вероятности… 
В ходе наблюдения по ряду признаков есть основания полагать, что объект Нибелунг обладает природными гипнотическими способностями, либо имеет соответствующую подготовку: под видом десятидолларовой купюры вручил сотруднику ГИБДД обертку от жевательной резинки. Данная информация получена в ходе легендированного опроса сотрудника ГИБДД, проведенного с целью получения информации о возможной его связи с разрабатываемыми…» 

Глава двадцать третья

Шилова он действительно порадовал. Тот даже подсуетился, добыл полканистры бензина. Тот, что был в баке «Нивы», понятно, давно слили.
С машиной жить сразу стало проще. Онищенко посетил обоих Ивановых. Один, вполне практичный дедок, действительно оказался съемщиком квартиры на Салтыкова‑Щедрина. Онищенко представился агентом и сходу предложил переписать договор. На меньшую сумму. Разница составляла тридцать рублей. Для человека, в одночасье выложившего две тысячи долларов за аренду,– мелочь. Однако дедок необычайно оживился… И тут же скис: нужен старый договор, сказал следователь. А старого договора у дедка как раз и не было.
– Жаль,– вздохнул Онищенко.– Слышь, бать, ты как насчет выпить?
Дедок глянул на часы:
– В три дочка придет,– озабоченно сказал он.
– А мы быстренько,– обнадежил опер, доставая бутылку.– Закусочки сваргань.
– Это мигом! – обрадовался дед.
Через полчаса они уже говорили по душам, а через час Онищенко уже знал, что квартиру дедок снимал не для себя (это, впрочем, сразу было понятно), а для друга внука. За что друг внука отстегнул дедушке прибавку к пенсии. Звали друга Николай. Более подробную информацию можно получить от внука. Когда тот вернется из Европы. Музыкант, понимаешь! На фестиваль поехал.
В родной отдел Онищенко возвращался с большой аккуратностью. Все же стакан водки во лбу. «Ниву», чтоб не светить, запарковал за углом.
– Паша, тебя Артиллерист искал,– сообщил сосед по кабинету, Ваня Маков.
– В каком состоянии?
– В кипящем.
– Иду.– Онищенко энергично размолол зубами мятную конфетку и двинул «на ковер».
– По Финчику у тебя что? – сходу спросил майор.– Срок – послезавтра.
– Да все,– ответил опер.– Нашелся Финчик. С дружком в деревню ездили.
Майор кивнул.
– А по Суржину? Когда будет рапорт?
– По Суржину хуже,– вздохнул в сторону Онищенко.– Пусть убойщики подключаются.
– Так пиши! – недовольно проворчал начальник.– Депутат твой звонил. Интересовался. Съездил бы к нему, побеседовал.
– Да на хрен он нужен? – буркнул Онищенко.– Показать все равно ничего не может.
– Намекал, что может. Съезди, Пал Ефимыч, не ленись!
– Это что, приказ? – прищурился Онищенко.
– Рекомендация.– Начальник старательно отводил глаза.
Онищенко терпеть не мог политизированное начальство. И не собирался это скрывать.
– Надо съездить, Павел Ефимыч! – строго сказал Артиллерист.– Кренов и наш генерал – вот так! – Он сцепил пальцы.– Мне уже намекнули, чтоб никому ни звука. Если что в прессу просочится – смотри!
– Если и просочится, то не от меня, а от них самих! – отрезал опер.
– Я тебя предупредил,– строго сказал майор.– А к депутату съезди. Помочь, может, он и не поможет, а помешать – еще как может! Ты ж не вчера родился, Павел Ефимыч. Неужели не хочешь свои четыре звезды сменить на одну, но побольше?
Онищенко дипломатично промолчал.
– Ну иди,– сказал начальник.– Работай.
Делать нечего, поехал старший оперуполномоченный Онищенко к депутату Кренову.
И опять депутат не заставил его париться в приемной. Только появился – предупредительная секретарша немедленно сообщила народному избраннику. И народный избранник в полминуты выпроводил из кабинета очередного посетителя, холеного господина в золотых фирменных очечках и костюмчике под штуку баксов и вне всякой очереди, лично, пригласил в кабинет рядового мента в китайском свитере и гонконгских штанах.
– Кофе, чай, коньяк? – обходительно осведомился депутат.
– Коньяк,– не чинясь, ответил Онищенко.
Принесли коньяк в крохотной рюмочке. И кофе в такой же чашечке, с прозрачным, как бумага, ломтиком лимона.
Заботливый депутат поинтересовался милицейским житьем‑бытьем, посетовал на недостаток финансирования, социальные трудности… Сочувствовал, одним словом. Причем так сочувствовал, что возникало впечатление: дай господину депутату волю – и все исправится. Верилось с трудом, но тем не менее обаяние политика растопило неприязнь мента, и когда дело дошло до конкретных вопросов, Онищенко рассказал значительно больше, чем собирался. Выйдя из бывшего института благородных девиц на свежий воздух, опер встряхнулся и прикинул, какую информацию он получил взамен. Получалось, никакой. Но от разговора все равно осталось приятное ощущение. Как после хорошего перетраха.
Вернувшись в отдел, Онищенко написал рапорт и, приложив к материалу, отдал начальнику. Затем с чувством исполненного долга отправился обедать.
Всю вторую половину дня опер занимался делами, ни к Суржину, ни к Куролестовым отношения не имеющими. А вот завтра он рассчитывал вплотную заняться загадочным Николаем. Однако на утренней «сходке» начальник его порадовал: пришел телетайп с сообщением о задержании в дружественной Белоруссии находившегося в розыске преступника. Фамилия преступника была Дьячков, и в розыск его подавал не кто иной, как Онищенко. Два года назад.
– Ты подавал, ты и поедешь,– решил начальник.– Оформляйся и отправляйся. Я уже подтвердил высылку конвоя.

Глава двадцать четвертая

Светка сидела на топчане и разглядывала себя в осколок зеркала. Сегодня ей наконец дали помыться. Этот подвал был получше других. В нем стояли какие‑то здоровенные страшноватые машины, зато имелся топчанчик, стулья, даже телефон. И комната с душем. Светку привезли сюда вчера ночью. Кошатник куском проволоки вскрыл замок. Потом его послали за водкой. Нажрались все, кроме Светки. Она отказалась, а насильно в нее вливать не стали. Николай дал ей таблетку, которую она послушно сунула в рот, а потом украдкой выплюнула. Светка в последние дни даже курить бросила: вредно маленькому!
Нажрались, пели песни, хвастались. Светка слушала и ничего не понимала. Она как бы замкнулась в себе. В своем состоянии. Зародыш внутри не шевелился. Маленький еще. Но Светка все равно его чувствовала. Теперь у нее появилась надежда. Она знала, что ее душа пропащая, но маленький же от Бога не отрекался. Бог может его спасти. И Светку вместе с ним. Иногда Светка молилась, забившись в уголок. Молилась своими словами, поскольку правильных молитв не знала. Но только когда не было Николая. При нем – боялась. Николай слышал даже мысли, а молитву – тем более.
Когда водка кончилась, Кошатник и Славик уснули, а Николай уложил Светку на скамью и долго трахал. Лидер сатанистов был неутомим. Хвастался Славке, что его недавно возвели на высшую ступень и теперь он – натуральный Казанова, который, как заявил Николай, тоже служил Сатане. Однако Светке казалось, что лидер сатанистов просто никак не может кончить. Лежать на трясущейся скамейке было неудобно, но, к счастью, ничего, кроме этого неудобства, Светка не чувствовала. Елозивший внутри орган, прикосновения, щипки и шлепки были привычны. Светка знала, что маленькому это не повредит. Когда Николай перетащил ее на топчан и уложил на спину, она слушала, как снаружи, за окнами, идет дождь. Даже задремала…
Ей снилось, что она опять ходит в школу, причем в восьмой класс, а после школы они с Славкой едут в парк и катаются на лодке. Май, она загорает, откинувшись назад и вытянув ноги, а Славка гребет и смотрит на ее грудь. А грудь у нее снова упругая и красивая…
Теперь груди у Светки ссохлись, и вся она высохла, ребра торчат, коленки острые, руки – как палочки. А на лице – прыщи. Никогда у нее прыщей не было!
Светка отложила зеркало и тихонько заплакала.
Тут же подползла Джейна. Толстуха мгновенно чуяла, когда Светке совсем плохо, подсаживалась, вроде утешала, а на самом деле – наоборот. Джейна Светку ненавидела. Потому что Светка больше не подпускала ее к себе, как раньше, когда от таблеток и травы у Светки ехала крыша. Джейна была раза в два сильнее Светки, но трусливая. Светка только разок полоснула ее по морде отросшими ногтями, а Джейна визжала, как свинья,– испугалась, что Светка ей глаз повредила, а всего только веко поцарапано. Джейна Николаю пожаловалась, но Николай только смеялся. Он не запретил Джейне трогать Светку, но толстуха больше не рисковала. Говорила, что теперь ей Светку мацать противно. Раньше, мол, та была красивая, а теперь стала страшная. И еще опять рассказывала, как у сатанистов аборты делают. А некоторым, говорила, не делают, а специально дают рожать, чтобы потом младенчика в жертву принести. Джейна говорила страшные вещи, и еще страшнее было оттого, что Светка знала: толстуха не врет.
Джейна болтала, а Светка мысленно просила Бога: «Пусть они все умрут. А я с моим маленьким останусь». Светка представляла, как она родит младенчика и понесет его в церковь. Толстый старый батюшка окрестит его, и Сатана больше ничего не сможет сделать. А когда он вырастет, то никому не позволит ее, Светку, обидеть. И не предаст, как Славка…
«…В деятельность сатанистских сект могут быть вовлечены подростки, переживающие возрастной кризис, выраженный в стремлении к стихийной анархии и подвергнутые старшими адептами жесткой психологической обработке, ставящей целью подмену системы ценностей и патологическое изменение сознания. Учитывая, что наше общество сейчас не в состоянии предложить формирующейся личности сколько‑нибудь устойчивую позитивную этическую систему, можно сказать, что сама жизнь делает подростка крайне восприимчивым к сатанинской идеологии. И если на первых этапах положение еще можно исправить, то в дальнейшем мы будем иметь дело с личностью (или группой личностей) со сформированной патологией, личностью, для которой насилие – норма и источник удовлетворения. Садомазохистский комплекс в сочетании с убежденностью в своей правоте и отсутствием страха возмездия, разумеется, рано или поздно приведет такую личность на скамью подсудимых. Осужденный, оказавшись в местах лишения свободы, адепт сатаны найдет идеальную почву для религиозной пропаганды…» 
Из докладной записки первого заместителя председателя Специальной комиссии С. В. Суржина. 

Глава двадцать пятая

Шел мелкий дождь. Теплый. Кисея капель, наброшенная на серый сумрак белой ночи. За ней терялась темная плоскость реки, мощный изгиб Троицкого моста и массивные бастионы Заячьего острова.
Даша шлепала босиком по лужам, помахивая модельными туфельками. Наплевать ей было на дождь. Юра шел следом, отстав шагов на десять. Честно говоря, он предпочел бы сидеть где‑нибудь в сухом и уютном кафе, пить что‑нибудь вкусное и говорить о будущем. Например, о том, как он сдаст экзамены, Даша возьмет отпуск, и они двинут, скажем, в Турцию. Аж на две недели.
Навстречу, хохоча, бежали две девушки. Одна – в купальнике. Что‑то крикнули Даше. Та, что в купальнике, пробегая мимо Юры, хлестнула его мокрой одеждой. Юра машинально уклонился. Даша, оглянувшись, засмеялась.
– Юрка,– крикнула она,– не куксись! Дождь сейчас кончится.
– А я не кукшусь! Я думаю. А насчет дождя ты врешь!
– Не веришь? А вот смотри! – Даша раскинула руки, запрокинула голову.– Эй! – закричала она звонко.– Дождь! Прекратись! Немедленно!
Юра обнял ее, почувствовал ладонями, какая она теплая под мокрым платьем.
– Дурак! – сказала Даша беззлобно.– Не мешай. Видишь, я дождь останавливаю.
Удивительно, но капельный занавес поредел. Дождь иссякал прямо на глазах.
– Ты колдунья! – восхитился Юра, подхватил ее и посадил на гранитный парепет.
– Не‑а! – Даша поставила рядом туфли и принялась отжимать косу.– Просто дождь меня любит. А я его.
– А меня?
– И тебя! – Даша взъерошила его мокрые волосы.
Юра взял ее стопу, целиком поместившуюся у него в ладонях.
– Дашка, у тебя ноги – как у ребенка. Такие маленькие. Слушай. А почему у тебя пятки чистые?
– А вот я такая!
– Ну ты же босиком шла!
– А ко мне, Юрчик, грязь не пристает, понял?
Юра провел пальцами по ее голени, наклонился, поцеловал коленку – и сразу закружилась голова.
– А вот этого не надо! – строго произнесла Даша, отталкивая его.– Отпусти!
– Упадешь,– пробормотал Юра.
– Нет. Юра! Поссоримся!
Матвеев отпустил ее.
– Но почему? – спросил он обиженно.
– Потому что я – старая опытная женщина! – сказала Даша, забрасывая косу за спину.– А ты – молодой, подающий надежды социолог.
– Еще нет,– машинально возразил Юра.
– Кстати, ты мне так и не объяснил, почему социолог? Ты же в программисты целился?
– Потому что… Слушай! Ты мне зубы заговариваешь! – воскликнул он возмущенно.
Даша засмеялась.
– Подумаешь,– пробормотал он.– Ты всего‑то на год старше!
– На полтора! Юрка! – Она положила руки ему на плечи.– Ты не дуйся! У нас все будет! Как надо, и когда надо! Ты верь мне!
«Как кому надо?» – подумал Юра. Но вслух ничего не сказал. Он действительно очень ее любил, эту самоуверенную девушку!
– У тебя нога холодная, а колено теплое,– сказал он вместо этого.
– Ну и что?
– Дашка! – проговорил он страстно.– Я тебя очень люблю! Я буду с тобой нежен! Я тебя целыми днями на руках носить буду! Ты мне не веришь?
– Верю. Будешь.– Даша оперлась на его плечи и спрыгнула на асфальт.– Знаешь,– сказала она, беря его под руку,– а я видела жену Андрея.
– Андрея Александровича?
Даша кивнула.
– И как?
– Очень красивая.
– Само собой!
А какая еще может быть жена у Юриного кумира?
– Да нет, ты не понимаешь. Она не просто красивая. Она – совершенная. И чувствует все, понимает… Такая тонкая, нежная…
– Ты в нее влюбилась! – ревниво заявил Юра.
– Ага! – Даша засмеялась.– Мы всю ночь просидели втроем: она, я и Альбинин отец. Разговаривали. Ее Наташей зовут. Она балерина. А я всегда думала, что балерины – глупые. Юрка, она такие стихи пишет! Просто улет!
– А то ж! – самодовольно произнес Матвеев.– Кто у нее муж, ты вспомни!
– Вот это мне и странно,– задумчиво проговорила Даша.– Как она с ним живет?
– В смысле? – удивился Юра.
– Андрей, он твердый, как этот камень.– Она похлопала по парапету.– Нет, ты не подумай! Я его очень уважаю. Он нас с Иркой из такой дряни вытащил…
– Из какой?
– Не хочу говорить сейчас. Противно. Потом, ладно?
Юра кивнул.
– Я Андрея очень ценю,– продолжала Даша.– Он сильный, надежный… Но он как огонь. Вспыхнет – сожжет. Вот с моей Альбиной я его могу с легкостью представить. А с Наташей… В общем, трудно ей с ним,– заключила она.
– Тогда почему она с ним живет? – бросил Юра.
– Да любит потому что! – сердито ответила Даша.– Слушай, давай как‑нибудь к ней в гости зайдем?
– К Андрею Александровичу? – Юра даже слегка испугался.
– К Наташе, дурак! В отъезде твой Андрей Александрович, или ты не знаешь?
– Знаю,– сказал Матвеев.– А удобно?
– Ну конечно! Смотри, вон кафе круглосуточное. А я есть хочу. У тебя деньги есть? А то я, дура, сумочку дома оставила. На тебя понадеялась!
– И не зря! – самодовольно отозвался Юра.– Пошли, буду тебя кормить. Только туфли надень, ладно? А то мне надоело их тащить.
– Вот! – Даша засмеялась.– Целыми днями меня на руках носить обещал! А десять минут туфли понести не можешь!
– То ты, а то туфли,– резонно возразил Юра и добавил, подумав: – Не хочешь, не надевай! Я из них буду шампанское пить! По‑гусарски!
– По‑гусарски – это когда бокалы о стену разбивают! – сказала Даша.– Ну‑ка отдай! Мне их Альбина из Тулузы привезла! Пей лучше из своих сандалий!
– Неромантичная ты, Дашка! – вздохнул Юра.– Ладно, пошли. Я тоже жрать хочу.
Под утро они пришли к Даше. То есть не к Даше, конечно, а к Альбине, у которой Даша жила уже второй год. Прокрались тихо, как мыши, но все равно через пять минут на кухне появилась заспанная Ирка в полурасстегнутом халате.
– Явились, влюбленные? – проворчала она.– Жрать хотите?
– Хотим,– согласился Юра.
– Он всегда хочет,– сообщила Даша.– В смысле – есть.
– Мясо на плите, салат в холодильнике.– Ирка плюхнулась на стул, зажгла сигарету.– Давай, Дашка, займись. А я пока с симпатичным пацаном пофлиртую. Может, плюнет он на тебя, деловую женщину, и нырнет в мою теплую постельку? Как, Юрок, сладимся?
Это была, конечно, шутка. Но… не совсем.
– Ты с ума сошла! – Матвеев сделал круглые глаза.– Нас же Дарья из пистолета застрелит.
– Не бойся, он газовый.– Ирка потянулась, выпустила дым в потолок.
Юра знал, что Ирина с Дарьей – ровесницы, но Дашка смотрелась лет на шестнадцать, а Ирка, на взгляд Матвеева, тянула на зрелую женщину лет двадцати пяти. Вполне привлекательную, впрочем.
Даша поставила на стол тарелки, села между подругой и Юрой.
– Застрелю обязательно,– пообещала она.– И не надейтесь.
Тарелки они опустошили с невероятной быстротой.
– Везет тебе, Дарья,– вздохнула Ирка.– Ешь, как бегемот, и ни хрена на тебе не откладывается. Ну так чего, Юрок, ко мне пойдешь или как?
– Ирка, утомляешь! – недовольно проговорила Даша.– Спокойной ночи!
Даша постелила Юре в своей спальне, но на ковре. И предупредила:
– Даже и не вздумай! Поссоримся навсегда!
– Ладно,– буркнул Юра.– Что я тебе, Федька?
– Ты – это ты. Спокойной ночи.
А когда Юра уже почти заснул, вдруг добавила:
– Я не хочу, чтобы ты стал – как Андрей Александрович.
Юра хотел спросить: почему? Но не успел. Потому что уснул.

Глава двадцать шестая

«… В результате поэтапного анализа установлено, что сатанистские секты по уровням вовлеченности и степени социальной опасности деятельности могут быть классифицированы следующим образом: 
Первый уровень  – „любитель“ – состоит из индивидов, привлеченных через сатанистскую литературу и через другие доступные источники информации. „Любитель“ обычно не связан с группой или культом, хотя могут существовать и небольшие местные „группы любителей“. 
Второй уровень  – „психопатические сатанисты“. Это молодые люди, которых сатанизм привлек потому, что он выглядит как „четко выражающий и облагораживающий побуждения“, которые уже у них существуют. Другими словами, индивид получает сатанизм как уже существующую патологию. Этот уровень и категория любителей нередко совпадают. 
Третий уровень  – „религиозный сатанизм“, состоит из сложившихся жестко структурированных групп, таких, как „Российская церковь сатаны“, „Южный крест“, „Московская церковь сатаны“, „Черный ангел“ и др. 
Четвертый уровень  – „черные сатанисты“, представляет собой малочисленные группы, действующие конспиративно и являющиеся ответственными за некоторые из случаев ритуального насилия, серьезно занимающиеся самыми отталкивающими формами оккультизма и поклонения сатане. Имеется крайне мало информации о существовании таких групп. Как правило, „черные сатанисты“ весьма скептически относятся к адептам сект нижних уровней, считая их деятельность „детскими играми и баловством“. Анализ сущности сатанизма и деятельности сатанистских групп в России позволяет дать следующий прогноз тенденций дальнейшего развития сатанизма в будущем: 
– объединение разрозненных сатанистских групп (уровень 3) России в единую разветвленную организацию или несколько таковых под контролем небольшой группы „черных сатанистов“ (уровень 4); 
– усложнение структуры и увеличение численности сатанистских групп, обладающих значительными финансовыми возможностями и влиянием во властных структурах. По некоторым данным, факты получения финансирования от определенных политических кругов России уже имеют место…» 
Из докладной записки первого заместителя председателя Специальной комиссии С. В. Суржина. 
С «убойщиком», который осуществлял оперативное сопровождение возбужденного прокуратурой дела по Суржину, Логутенков раньше не работал. Опер был молодой, ушастый, резкий в движениях и, похоже, не без шариков в голове. Звали Валентином.
Валентин полистал дело, выяснил, кто из отдела розыска занимался «потеряшкой», и деловито откланялся. Решил, что о деталях лучше толковать с Онищенко. Это, по сути, было правильно, но Логутенков ощутил легкий укол разочарования. Ладно, пусть работает как хочет. Первую пару недель, по горячим следам, опера всегда работали добросовестно…
Пора было подводить первые итоги. Итоги сомнительные. Слабая ниточка – хозяин дачи. Чуть более крепкая нить – Плятковский. И его старший приятель по имени Николай. Плятковского «отдали» частники из «Брони». Можно предположить, что он был на сборище в Ландышеве. Предположить можно, а вот предъявить нечего. Отопрется, хоть и сопляк.
Если бы отловить еще хотя бы одного из дьяволопоклонников… Хотя бы того, который полез на Диму с ножиком. Вот этого можно бы припереть. Все‑таки отпечаток имеется. Хотя что такое – огарок свечки? Да, скажет, я делал. Не запрещено. Сделал и подарил. Неизвестному в черных очках. А в Ландышеве в тот четверг не был. И точка. Но на пару с Плятковским можно было бы покрутить. Половить на неточностях.
Плохо, что как следует привязать к даче пропавшего Суржина тоже не получается. Ключи – зацепка косвенная. Эх, Степа, Степа! Не верится мне в эту историю с пэтэушниками. Не того ты ранга охотник. Не верю я в случайности. Только в организованные случайности. Допустим, кто‑то серьезный, кому ты серьезно насолил, решил от тебя избавиться. И чтобы отвести подозрение, подставил сопляков – дьяволопоклонников. Реально? Очень даже! Остался пустячок. Выяснить, кому ты наступил на хобот. А как это выяснить, если ты – волк‑одиночка? Сослуживцы? Ноль. Господин Кренов в твои дела не лез. Вроде бы… Жены у тебя нет. Друзья? Я твой друг. Близкий, смею надеяться. И ничего не знаю. То есть знаю, что ты работал один. Один же собирал материалы и аккуратно их обнародовал. Но где ты их собирал – загадка. То, что приходило от меня,– капля в море. Последняя твоя отработка, если мне не изменяет память,– о неоязычниках фашистского толка. Статья в «Аргументах» плюс передача по второму каналу. Был визг в политических кругах. Открытое письмо бывшего депутата Какунина: «Надругание над свободой совести». Еще – слабенький наезд по поводу «порнографии и пропаганды насилия» – это при том, что наиболее острые эпизоды (Логутенков видел оперативную копию) телевизионщики вырезали. Возможна месть со стороны обиженных? Вполне. Если бы не один маленький факт – уголовное дело, по которому всех неоязчников повязали еще до «обнародования» их деятельности, поскольку органам вся информация была передана чуточку раньше. При этом информация столь полная и грамотная, что лидерам секты уже никак было не отмазаться.
Степе в одиночку такое дело не провернуть. Значит, кто‑то поработал вместе с ним. И не одиночка, а организация. Скорее всего, госорганизация. ФСБ? Может быть. Даже после всех «чисток», когда сторожевых псов державы гасили из главного калибра по спецзаказу главного противника. Или некая частная структура, состоящая из бывших профи, обученных розыскному искусству? Организация, которой не нужна ни слава, ни палочки за раскрываемость. Установили лидеров, собрали доказательства и слили материал в Степину Комиссию. А уж Комиссия (как громко звучит!) преподнесла материал органам и народу как собственную наработку. И повязали будущих «фюреров», вернее, не «фюреров», а взятых с поличным насильников. Если и остался кто‑то, «не охваченный», то не до мести ему. Да и вряд ли остался. Кололись «фюреры», как арахисовые орешки.
Вывод: собственных расследований Степа, скорее всего, не вел, а пользовался чужими данными. Второй вывод: за ним стоял кто‑то серьезный. А мог этот «кто‑то» сам вывести Степу из игры? Чтобы оборвать цепочку? Теоретически – да. Практически же – сомнительно…
Сопоставив все, что знал, Логутенков решил остановиться на версии, связанной с дочкой Куролестова. Разрабатывать остальные было бессмысленно. Интересно, что предпримет молодой и энергичный Валентин… Как его?.. Филькин. И что из своих личных наработок «сольет» ему Онищенко?
Онищенко ничего не слил убойщику. Онищенко отбыл в Минск.

Часть вторая
ВОЛКИ И ОВЦЫ

Глава первая

Отца Юра видел редко. Бизнес, бизнес‑встречи, бизнес‑командировки… Отец крутился, как мог, потолстел, облысел, зато благосостояние семьи не падало, как у других, а повышалось. В данном случае это повышение выглядело как полтинник, сунутый под клавиатуру. Конкретная отцовская поддержка. Приятно. Приятно также, что, если у Юры не хватит мозгов поступить самостоятельно, учиться он все равно будет. Но уже за деньги. И в армию никогда не пойдет, поскольку у него обнаружилась редчайшая болезнь печени, повторная диагностика которой может неблагоприятно отозваться на Юрином здоровье. Иными словами, диагноз пересмотру не подлежит. Все это – лишнее. Экзамены Юра сдаст. И в армию не пойдет, поскольку есть еще в некоторых вузах военные кафедры. И хоть бытует в военных умах мнение, что два солдата из стройбата заменяют экскаватор, тем не менее поголовно забрить всех будущих разработчиков экскаваторов и вернуть их потом в качестве «груза 200» воякам пока еще не удается. Пока не удается.
Юра отработал утренний комплекс. Как учили, до слабого пота. «С утра физические нагрузки должны быть умеренными,– наставлял сэнсэй.– Утро – время медитации».
Юра и помедитировал тоже. Сполоснулся, позавтракал, сел заниматься. Пообедав, поставил новую русскую игрушку «Князь», чуток поразвлекся. Игрушка оказалась так себе, серячок. После общения с компьютером Матвеев полчаса попинал макивару, отрабатывая баланс тоби‑уро‑маваши, и сел за историю. Около четырех позвонила Даша, сообщила, что вечером пойти с Юрой в клуб не сможет, поскольку идет в другой клуб. У них с Альбиной встреча с зарубежными партнерами.
Матвеев взревновал, Даша засмеялась.
– Глупый ты,– сказала она.– Для этого профессионалки существуют. Это же бизнес!
– Вот именно,– буркнул Матвеев.
– Я тебя люблю! – сообщила Даша.– Чмок! – И повесила трубку.
Заниматься расхотелось. Подумав немного, Юра вспомнил, что так и не позвонил Николаю. Просто из головы вылетело. Тем более что Славка две последние тренировки пропустил. Неудивительно. Многие в отсутствие сэнсэя прогуливали. Увидел бы Славку – вспомнил. По ассоциации. Не откладывая, Юра набрал номер.
– Ты вовремя,– отметил Николай.– Как раз сегодня у нас – служба. Хочешь поучаствовать?
– Я бы просто посмотрел,– осторожно ответил Юра.– Если можно?
– Можно,– разрешил Николай.– Встречаемся в девять на «Василеостровской».
Встретились. Николай, Плятковский и незнакомый коротышка с черной сумкой.
– Я анкету принес,– сообщил Матвеев.
– Не здесь,– предупредил Николай.
Они перешли на другую сторону проспекта. Смотреть анкету лидер сатанистов не стал, просто сунул в карман. И зачем такие предосторожности?
Николай махнул рукой, поймал тачку. Сели.
– Куда? – спросил таксист.
– На Смоленское кладбище
– Понял.– Машина тронулась.– Там разве еще хоронят? – сострил таксист.
– Подхоранивают.
Крохотный надгробный холмик. Просто холмик. За полтора века от надгробия ничего не осталось. Славик вынул из пакета черные свечи, расставил по углам оградки, пятую водрузил на холмик. Зажег.
В неярком ее свете Юра прочел надпись у основания креста: «Хеврони Прасковья Константиновна.» Год рождения – 1856, год смерти – 1856.
Николай, вооружившись баллонами‑распылителями с красной и черной красками, выводил на земле руны. Запах растворителя отравил мягкий ночной воздух.
Четвертый участник церемонии, коротышка с физиономией, похожей на морду лисички, подергал крест. Крест стоял крепко.
Коротышка полез в Николаеву сумку, порылся:
– А где топор? – спросил недовольно.
– Обойдемся! – отрезал Николай.
Он густо покрыл крест красным, а сверху, черным, нарисовал другой, перевернутый.
Коротышка что‑то проворчал недовольно.
Николай бросил в пакет баллоны, разделся донага. Коротышка и Слава помогли ему облачиться в черный балахон с капюшоном. Помощь их была скорее ритуалом, чем необходимостью.
– Ну что? – спросил Николай Матвеева.– Решился?
– Я просто посмотрю,– ответил Юра.– Можно?
– Конечно, можно! – Николай широко улыбнулся.– Мы никого не принуждаем. Свобода – вот главное! Встань сюда. Начали, братья! Слава Сатане!
– Слава Сатане! – эхом отозвались его подопечные.
– О, Сатана! – тонко кричал Николай.– Отец, удостой нас быть служителями мира Твоего, чтобы несли мы сомнение туда, где верят, отчаяние туда, где надеются, страдание туда, где радуются, ненависть туда, где любят. Открой нам Истину там, где заблуждаются, яви Свет Утренней Звезды во тьме.
– Открой, отец! Открой! – нестройно поддержали Слава и Кошатник.
– О, Сатана! – нараспев возгласил лидер.– Отец, удостой быть уверенным, а не верить, действовать и достигать, а не надеяться, быть любимым, а не любить!
– Удостой нас! Удостой! – подпевали адепты.
– Удостой нас, отец наш, ибо кто действует – достигает, познавший ненависть – обретает, владеющий тайными знаниями – властвует, кто умирает, служа тебе,– возродится для вечного служения черному свету твоему.
– Да возродится! – поддержали, фальшивя, два младших сатаниста.
Славик полез в свою сумку, достал из нее бутыль с разбавителем для лака, стеклянную банку и две небольшие коробочки. В коробочках скреблось. В банке сидела лягушка.
В руках Николая появилась длинная спица. Слава подал ему лягушку. Быстрое движение – спица проткнула лягушечью спинку и пригвоздила ее к земле. Лапки земноводного судорожно задергались. Следующей была мышь. Николай проткнул ее точно такой же спицей. Мышь тихонько запищала. Третьим оказался птенец скворца. Этот даже не пискнул – должно быть, спица пробила жизненно важный орган.
– Вода, земля, небо,– провозгласил Николай.– В огонь!
Низкорослый облил разбавителем трех зверьков.
Юра поморщился. Что за отвратительный запах!
– Слава Сатане! – воскликнул Николай.– Ave satanus!
– Ave satanus! – поддержали адепты.
– Ты! – пронзительно выкрикнул лидер.– Владыка! Услышь нас!
– Услышь! – подпели остальные.
– Слышу‑слышу! – раздался за спиной Юры ехидный голос.
Матвеев быстро обернулся: голос принадлежал не Сатане, а самому обычному менту, поигрывающему дубинкой по ту сторону оградки.
– Вандализмом занимаетесь? – поинтересовался мент.– Так‑так.
Из тьмы проявился его коллега. И еще один. Луч фонаря обежал всех четырех участников. Особо задержался на Николае.
– Мы осуществляем религиозный ритуал,– с достоинством изрек тот.
– Это мы видим,– подал голос второй мент.
Бум! – резиновая дубинка достала по спине коротышку.
– Ручонки из карманов! – скомандовал мент.
Он с легкостью перемахнул через оградку и высыпал на землю содержимое сумок, брезгливо пошевелил дубинкой, выудил маленький нож с черной рукоятью, примерил к ладони: нож был короче.
– Поднял руки! – гаркнул его коллега в ухо Матвееву и быстренько обшарил.
Естественно, ничего не обнаружил.
Юра чувствовал себя достаточно спокойно. Ничего незаконного он лично не совершал. Но было любопытно, как выпутается из ситуации Николай?
Обыскав Юру, мент принялся за лидера сатанистов.
– Слышь, командир, может, договоримся? – негромко предложил Николай.
– Может. Документы есть?
– С собой – нет.
– Придется пройти.
– Погоди, командир… – Николай полез в задний карман брюк, вынул мятую бумажку.
– Угу,– одобрительно сказал мент, поворачиваясь к остальным спиной.– А чего мятая такая? Не фальшивая?
Мент, как раз в этот момент обыскивавший Славу, остановился.
– Обижаешь! – шепотом ответил лидер сатанистов.– Просто помялась немного.
– Проверим! – Мент включил фонарь.– Ага, нового образца. Ладно. Договорились. Пять минут – и чтоб духу вашего не было! И барахло приберите, ясно?
Патруль исчез в темноте.
– Бля! – выдохнул Кошатник.– Я думал: крездец!
– Собирай вещи! – прикрикнул на него Николай.– Хорошо, что ножей с собой не взял.
Кошатник что‑то буркнул.
– Ты опять, что ли, придурок, с заточкой ходишь?
Коротышка не ответил. Он быстро‑быстро запихивал вещи в сумку.
– Мудак! – Николай влепил ему ногой под зад.
Кошатник ткнулся рожей в землю, но не пикнул. Встал, отряхнулся и продолжал собираться.
– Все! – скомандовал лидер сатанистов.– А теперь бегом!
Сборы заняли меньше минуты.
Еще через три минуты они перелезли через ограду кладбища и оказались на проспекте. Николай махнул рукой, останавливая такси.
– В центр. Быстро, пока мост не развели.
– Сколько ты ему дал? – уже в машине спросил Слава.
– Сто баксов.
– Неслабо.
Юра Матвеев издал неопределенный звук. Лидер сатанистов глянул на него через зеркальце над лобовиком, вопросительно поднял брови: ты видел?
Юра чуть заметно кивнул: да.
Николай улыбнулся.
Да, Юра понимал, почему они так быстро бежали с кладбища. Когда мент подсвечивал полученную купюру, Матвеев тоже смог ее рассмотреть. И совершенно отчетливо увидел ее денежное достоинство.
Десять. Рублей.

Глава вторая

Оперуполномоченный Валентин Филькин не без интереса изучил материал. Дела, которые «розыскники» спихивали «убойщикам», можно было разделить на две основные группы: те, в которых действительно мог предполагаться криминального происхождения труп, и дела о лицах, скорее всего живых, но бесперспективных с точки зрения поиска. Первая группа действительно относилась к компетенции отдела по расследованию убийств; вторая представляла обширный набор «глухарей», который ОРО удалось перевесить на «убойщиков». Дело Суржина и Куролестова с большой вероятностью относилось к первой категории. При этом Филькин догадывался: значительную часть наработок Онищенко оставил за кадром. Некоторые «умолчания» были очевидны. Например, в отношении ОП «Броня». И почему не прослежены связи Суржина? Да, у него ни семьи, ни родственников, но друзья, помимо пропавшего Куролестова, должны были быть! Абсолютно непонятно, чем этот Суржин занимался в своей комиссии. Опрос его начальника на редкость малоинформативен. Конечно, он депутат и все такое, но на вопрос, в чем состоял круг профессиональных интересов пропавшего, получен ответ совершенно невразумительный. Мол, его обязанности «связаны с вопросами соблюдения конституционных прав граждан». И опытный опер, как ни в чем не бывало, переходит к следующему пункту. Делает вид, что верит заявлению Кренова, будто председатель комиссии понятия не имеет о том, чем эта комиссия занимается. Классно! Полное ощущение, что Онищенко просто отбывает номер и всерьез искать Суржина не намерен. Однако по другим линиям опер роет в полную силу и весьма успешно. Буквально в считанные часы выходит на «Броню», затем на дачу Мучникова. Тут же находит вполне однозначные свидетельства того, что Суржин рядом с этой дачей был! И неожиданно формальный – мягко говоря – допрос ее хозяина. И все. Больше Мучниковым вообще никто не занимается. Зато Онищенко усердно ищет какого‑то пацана, уклоняющегося от армии. И еще пару таких же сопляков, которых сдали ему «частники». Ищет и не находит, хотя ежику понятно, что Суржин – слишком крупная рыба для кучки малолетних пэтэушников. А вот Мучников‑то уже к ответственности привлекался. Филькин знал это совершенно точно, поскольку сам четыре года назад присутствовал на суде. Стоял в новенькой сержантской форме рядом с обвиняемым. Правда, суд Мучникова оправдал, но не за отсутствием состава, а за недоказанностью. А речь шла ни много ни мало о даче должностному лицу взятки в размере тридцати тысяч долларов! И было доказано, что деньги действительно принадлежали Мучникову. Просто, вместо того чтобы обратиться к профессионалам, должностное лицо, «культурный» чиновник городского ранга решил обойтись собственной службой безопасности и двумя сотрудниками вневедомственной охраны.
Деньги и запись разговора, в котором Мучников без стеснения говорит, за что он платит,– и хитрожопое должностное лицо может из клиента веревки вить. Но клиент оказался не лыком шит и в дипломате у него лежало устройство, препятстующее как записи, так и приему‑передаче. А плотный конверт с тремя упаковками стодолларовых купюр он успел схватить со стола и сунуть за пазуху, едва бравые охранники, потрясая дубинками, ворвались в кабинет. Конверт они, конечно, отняли, но на свою собственную голову, поскольку Мучников, препровожденный к отделение милиции, тут же накатал заявление: «…напали, ограбили!» И два «уважаемых свидетеля» у входа в кабинет, которым Мучников показывал деньги, якобы демонстрируя свою крутизну. И деньги при этом совершенно легальные: переданы шведскими продюсерами в качестве оплаты за турне русской балетной труппы по Скандинавии. В общем, не передай группа захвата указанный конверт сразу же, вместе с «задержанным» – и сидеть бы всей компании на суде по другую сторону барьера. Но «культурному» чиновнику все равно эта разборка накануне выборов стоила и кресла, и будущего депутатства.
Сейчас, вспоминая ту историю, Филькин был почти уверен, что чиновника просто подставили. А если это действительно так, то неплохо бы выяснить, кто были главные соперники «культурника» в депутатской гонке. Не эти ли персоны оказались в конфликте с непосредственным начальником пропавшего Суржина? Так или иначе, но Мучников – фигура вполне сравнимая с Суржиным. Работать с ним надо плотно. Депутата хорошо бы тоже потрясти. И с Онищенко не все ясно: с чего это вдруг старший оперуполномоченный «убойного» отдела Центрального района вдруг меняет профиль и перебирается в Красногвардейский оперативно‑розыскной?
Филькин глянул на часы и решил «пробить» Онищенко прямо сейчас. Сказано – сделано. Филькин провел ревизию бумажника и насчитал шестьдесят шесть рублей шестьдесят копеек. Символическое число. Но на бутылку хватит. Опер полистал записную книжку, отыскал нужный номер… Через три часа Филькин был пьян в хлам. Но цели добился. История перевода Онищенко хранилась у него в памяти, в месте вполне надежном, поскольку не было у Филькина привычки забывать наутро то, что было вечером. Независимо от количества принятого.

Глава третья

На этот раз Юра и Николай были вдвоем. Славика лидер сатанистов отправил по каким‑то делам. Юре же сказал так:
– Есть тайны, которые предназначены только для одной пары ушей. Точно так же есть предел мудрости для каждого человека. И предел силы! – Он сделал многозначительную паузу.– Конечно, многое зависит от уровня посвящения. Например, ритуальная трапеза. Пока ты еще только кандидат. Талантливый, безусловно, но не принявший Сатану по обряду и традиции. Древнейшему обряду и традиции, ведь преданные поклоняются Господину тысячи лет. Многие из тех, кого христиане в презрении и страхе окрестили язычниками, поклонялись Князю Мира. Тогда миром правили сильные и достойные, а они знали, кто дает Силу. Уж конечно не овечий пастырь в рваном рубище! – Николай расхохотался.
Юра вежливо улыбнулся. Он ждал, когда лидер сатанистов перейдет от философии к практическим вещам. И назовет цену обучения, поскольку в бескорыстие Николая Матвеев не верил. Достаточно заглянуть в эти масляные бегающие глазки, чтобы понять: бескорыстием тут не пахнет. Но лидер сатанистов владеет тайным знанием, получив которое, Юра распорядится им так, как сочтет нужным.
– Естественно, я не могу посвящать тебя в сокровенные тайны нашего Круга. Для этого нужно особое доверие, и доверие это зависит от твоей работы… – еще одна многозначительная пауза,– …и твоей преданности. Но могу сказать сразу: все, что ты отдаешь Кругу, возвращается к тебе сторицей. А сейчас хочу сделать тебе подарок!
Николай достал из шкафа черного цвета книгу. Обложку украшала вписанная в два круга перевернутая пятиконечная звезда, в которую, в свою очередь, была вписана рогатая козлиная голова с растопыренными ушами.
– Это,– торжественно произнес Николай,– Сатанинская Библия! Великий Антон Шандор Ла Вей написал ее.
– А кто это? – поинтересовался Юра.
– В шестьдесят шестом он основал американскую Церковь Сатаны. Каждый, кто желает служить Сатане, должен начать с этой книги. Я тоже начинал с нее и скажу откровенно: она многому научила меня. И сделала таким, каков я сейчас! – Николай гордо выпрямился.– А ведь это только начало, Юрий! А каков я буду через год? Через десять лет? Через сто?
– Сто лет?
– Ах! – Николай засмеялся.– Я сказал лишнее, но раз уж сказал… Владеющий тайнами черной магии, Юрий, живет долго… Так долго, что ты даже представить себе не можешь… Другое дело, что об этом не следует болтать. Ты, я верю, сумеешь сохранить тайну. Ты ведь уже почти один из нас. А представь, если людишки об этом узнают? Каково это: влачить жалкое существование шесть‑семь десятков лет, половина которых приходится на детство и старость, и знать, что есть маги, которые меряют время веками. Ты представляешь, как они огорчатся? – Николай подмигнул.– Не будем же их расстраивать! Им и так несладко. Они бы и рады присоединиться к нам, да только Сатана – не христианский плакса. Лишь немногие удостаиваются его расположения. Гордись!
– Я горжусь,– сказал Юра.– А что означают эти символы между кругами? – он указал на обложку.
– Их тайный смысл я открыть тебе не могу! – напыщенно изрек Николай.– Может быть, позже.
– А звезда?
– О! Звезда – это круто! Всякий знак обладает силой. И притягивает силу. Но пятиконечная звезда – это нечто потрясающее. Чистая сила. Белая звезда – белая сила. Черная звезда – черная сила.
– А красная? – спросил Юра.
– Красная? – Николай оживился.– Красная – это улет! Гнев, кровь, ярость! Красная звезда сильнее белой и черной. Конечно, в нужном месте.
– Это как?
– Нарисуй ее на спине или на пятке – никакого толку не будет. А на груди, а еще лучше – на лбу, вот тогда она себя покажет!
– А в чем тут тонкость?
– Ха! Тонкость есть. Вот вспомни, как крестятся христиане. Куда они в первую очередь своей щепоткой тянутся? К лбу. Вот! Христиане, они тоже магию пользуют, будь здоров! Только их магия – тьфу! – Николай брезгливо сплюнул.– Потому они и катят бочку на нас, оккультистов. У нас‑то магия настоящей силы! Деталей я тебе сообщить, опять‑таки, не могу: до посвящения не положено. Но скажу так: если ты бойцу красную звезду на лоб налепил и в бой его погнал, драться он будет, как дьявол! По‑нашему, по‑настоящему! Пентаграмма, к примеру, силу держит, а пятиконечная звезда, наоборот, испускает. А сила, Юрок, может все! Сила – это все! Жизнь отбирает сильных. Это, Юра, естественный отбор.
– Это я понимаю,– сказал Матвеев.– А куда денутся слабые?
– В говно! – решительно махнул рукой лидер сатанистов.– Слабых вообще быть не должно. Мы, последователи Господина, об этом позаботимся. Мы проверим, кто есть кто!
– Это как? – заинтересовался Юра.
– Падающего – толкни! – с удовольствием заявил Николай.– Толкай! Всех. Сильный – устоит. Слабый упадет. Все христианские заповеди – для слабых. Для рабов. Не возжелай, не укради, не убей… Если ты сильный, хрен у тебя кто‑то что‑то украдет. А если ты чего‑то желаешь, почему бы это не взять? Если ты можешь. Для слабых в этом мире места нет!
– А в каком есть?
– В загробном! – Лидер сатанистов засмеялся.
Он себе очень нравился. Очень!
– Ну, допустим, всех слабых перебили,– рассудительно произнес Матвеев.– Что тогда?
– Среди сильных тоже есть те, кто послабее. Я же говорю – естественный отбор. Ты погляди вокруг: одни дохляки. И рожают дохляков. Заморышей.
– Допустим,– согласился Юра.– Но по‑твоему выходит: у кого кулак больше – тот и выживет. А как насчет мозгов?
– Кулак – это примитивно! – Николай скривился.– Даже предки наши первобытные не кулаками, а дубинами дрались. Речь идет не о физической силе. Речь идет о силе духа. Духа, изгнавшего рабскую зависимость от ветхого морализма. Кулак против пистолета – ничто. Пистолет – ничто против мощного, свободного от оков духа. Но еще сильнее – дух мудрый, владеющий тайной силой. Согласен?
– Пожалуй,– кивнул Матвеев.– Но неужели для этого надо мучить лягушек?
– Надо! – строго произнес лидер сатанистов.– Настоящая сила черпается только в смерти.– Он помедлил, а затем добавил: – Путь воина – это путь к смерти.
Юра удивленно поглядел на лидера сатанистов. Тот буквально высказал собственную Юрину мысль. Вернее, постулат буси‑до, который пришел ему на ум.
– Смерть повелевает жизнью,– продолжал Николай.– Чтобы стать неподвластным смерти, ты тоже должен повелевать жизнью. Отнимать ее. Сначала – у лягушек.
– А потом?
– Наши ритуалы – это настоящие кровь и плоть. Настоящие, а не фальшивые жертвы. Поэтому мы сильнее христиан. Мы сильнее, поэтому мы правы. И слабые должны отдавать нам свои жизни, чтобы мы становились еще сильнее.
– А если они не захотят? – спросил Юра.
– То есть?
– Если христиане не захотят отдавать свои жизни?
– А кто их спросит? – высокомерно произнес лидер сатанистов.– Возьмем, и точка!
– А если они будут сопротивляться? – настаивал Юра.
Он знал христиан, которые были покрепче мышей и лягушек…
– Мы служим Сатане! – гордо заявил Николай.– Христиане могут сопротивляться, но мы все равно сильнее! Поэтому правы мы, а не они!
– Это проверочный тест? – заинтересовался Юра.– Кто сильнее, тот и прав?
– Ну конечно! – воскликнул лидер сатанистов. – Нас мало – их миллионы. И ничего они нам не могут сделать! Если мы, гордые одиночки, пожираем овец из их стада, значит, кто, по‑твоему, прав? Кто сильнее? Ты же сам – из породы сильных, Юрий! Почему стадо должно помыкать тобой? Навязывать свои овечьи правила…
– Я понял,– прервал его Матвеев.– Не надо меня агитировать. Ты будешь меня учить?
– Только после посвящения! – твердо ответил Николай.
– Хорошо. Что от меня требуется?
– Прочтешь эту книгу. Это первое. Второе… У тебя есть девушка?
– Есть… – ответил Юра после небольшой паузы.
– Я должен с ней познакомиться.
– Зачем?
– Затем, что женщина – это необходимая часть ритуала. Прочти книгу – и сам поймешь. Не поймешь – я объясню. Без женщины ничего не будет.
– Я не уверен, что моя девушка согласится,– с сомнением произнес Юра.
– Если она подходит, мы ее уговорим,– сказал Николай.– А если не подходит, тогда найдем тебе другую!
– А если я не хочу другую?
– Юрий! – строго произнес лидер сатанистов.– Ты же не презервативы выбираешь! Есть ритуал посвящения. Древний ритуал. Даже если бы я захотел его изменить персонально для тебя – не смог бы. Это же магический ритуал, парень! Изменишь хоть мелочь – и он не сработает. Хорошо проверенный ритуал – как кулинарный рецепт. Сделай правильно – получишь результат. Предсказуемый результат. Добавишь не то – и получишь вместо деликатеса несъедобную дрянь. Или вообще отравишься.
– Но тогда, на кладбище, ты предлагал мне присоединиться! – неожиданно вспомнил Матвеев.– И никаких девушек не требовалось!
– То был малый ритуал! – ответил Николай.– Ты отказался и был прав. Это не для тебя. Это слишком мелко. Данной мне властью я освобождаю тебя от малого посвящения! – Лидер сатанистов высокомерно задрал подбородок.– Ты сразу шагнешь через две ступеньки. Доволен?
Юра подумал немного, потом спросил:
– Когда вас познакомить?
Николай взял со стола астрологический календарь, полистал, пошевелил губами, словно что‑то рассчитывая…
– Завтра в четырнадцать тридцать. На Марсовом. У Вечного огня.
– В четырнадцать тридцать она на работе.
– Пусть возьмет отгул. Это благоприятное время. Уговори ее. Считай это первым заданием. Сделаешь?
– Да,– кивнул Юра.– Мы придем.

Глава четвертая

Первое, что услышал Филькин, когда нажал кнопку звонка,– злобный собачий лай. Затем настороженное:
– Кто?
– Милиция,– ответил опер и развернул перед глазком удостоверение.
– Минуту. Я уберу собаку.
Минута растянулась на пять. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: возней с собакой приготовления хозяина к впуску оперуполномоченного не ограничились. Хотя, по словам участкового, ни в чем подозрительном гражданин Мучников замечен не был. О том, что когда‑то этот гражданин представал перед судом, участковый понятия не имел. Неудивительно. Чья‑то заботливая рука изъяла из архивов все упоминания об этом неприятном эпизоде.
Дверь открылась, и Филькин отметил, что за четыре года Мучников не только не постарел, но даже вроде поздоровел. Правда, в зал суда его доставили из следственного изолятора, а камера не способствует бодрому виду.
Плечи хозяина облегал черный бархатный халат, надетый поверх белой, застегнутой на все пуговицы рубашки. А из‑под халата виднелись черные брюки с тщательно отглаженными стрелками. К ним куда больше подошли бы галстук и пиджак, а не домашний халат.
Филькин представился.
Мучников на удостоверение даже не взглянул.
– Чем обязан? – сухо спросил он.
– Может, пригласите войти? – заметил опер.– Наш разговор может оказаться долгим.
– Тогда имеет смысл его отложить,– недовольно произнес хозяин.– Я тороплюсь.
– На ваше усмотрение.– Валентин с деланным безразличием пожал плечами.– Но, боюсь, у меня тоже не будет времени приехать к вам еще раз…
Мучников пожал плечами: мол, мне‑то что за дело?
– …Поэтому я сейчас оставлю вам повестку, и завтра в девять ноль‑ноль…
– Ладно уж,– надменно перебил хозяин.– Пройдемте в кабинет.
Кабинет господина Мучникова впечатлял. Старинная мебель, на стене – ковер, украшенный скрещенными саблями и парой дорогих охотничьих ружей. На столе, между подсвечниками из черного серебра – серебристая папочка ноутбука.
– Разрешения есть,– сказал хозяин, поймав взгляд опера, брошенный на оружие.– Показать?
– Не нужно.
– Присаживайтесь за стол. И задавайте ваши вопросы. Я уже сказал: у меня мало времени.
– У меня тоже.– Филькин опустился не на стул сбоку от стола, на который указал хозяин, а в стоящее поодаль широкое кожаное кресло.– Думаю, сначала мы побеседуем попросту, без протокола,– произнес он со значением.
– Мне нечего скрывать,– тут же отреагировал Мучников.– Особенно если вы по поводу хулиганства, учиненного на моем участке в Ландышево.
Опер покачал головой.
– Нет,– сказал он.– Я не по поводу хулиганства. Я работаю по делу об исчезновении гражданина Суржина.
– Не имею чести знать.
– Возможно,– согласился Филькин.– Кое‑кого из его знакомых вы знаете наверняка…
Когда Филькин назвал имя, спокойная деловитость соскользнула с лица Мучникова, словно кто‑то сдернул резиновую маску. Глаза сверкнули, губы сжались в тонкую полоску, вздулись и заходили желваки…
– Да,– процедил он с нескрываемой злобой.– Верно. Что вам надо?
– Правду,– сказал Филькин.– Только правду и ничего более…
Мучников не признался. Даже без протокола. Даже когда Филькин выложил один за другим все, ну, почти все свои козыри, оставив в загашнике только один: таинственное исчезновение материалов по делу о взяточничестве. У опера сложилось ощущение, что к исчезновению Суржина Мучников действительно не имеет прямого отношения. Но что‑то знает наверняка. И точно знает, откуда взялись в канаве у ворот дачи ключи от квартиры и машины пропавшего.
Мучников не признался, но намекнул, что может кое‑что узнать. И сообщить Филькину. Неофициально. Причем уже завтра. Опер был вполне удовлетворен результатом. И еще Филькин очень жалел о том, что не может послушать, с кем будет созваниваться Мучников сразу после ухода опера. В качестве утешения Филькин решил проследить, куда Мучников отправится за сведениями или помощью.
Это удалось выяснить без труда. Прямо к народному избраннику Кренову.
Поздним вечером старший лейтенант Филькин, вполне довольный прожитым днем, вошел в свой подъезд. Там его уже ждали.

Глава пятая

«… У становлено, что объект Пастор, предположительно знакомый с лидерами второго уровня разрабатываемой организации, является членом С.‑Петербургской коллегии адвокатов И. И. Звенькинским (дополнительные материалы см. Приложение 1). 
Новый контакт Шамана нами также установлен: Матвеев Юрий Юрьевич, 1981 года рождения. (См. Приложение 2.) Ему присвоен оперативный псевдоним „Ключ“. Предварительный анализ показал: по своим социальным и личным качествам К. представляет для разрабатываемой организации перспективную единицу. Вероятность его продвижения на следующий уровень, по оценкам психологов, близка к восьмидесяти процентам. В связи с этим намеченный контакт с К. с целью превентивной беседы‑предупреждения считаю нецелесообразным. К. может быть использован втемную для внедрения в первичную организацию, которую возглавляет Шаман. При этом следует подготовить ряд оперативных мероприятий, которые не позволят Ш. провести полную психологическую обработку новичка. В случае положительного результата и закрепления К. в секте мы можем установить с К. прямой оперативный контакт и посредством имеющихся у нас документальных материалов и видеозаписей открыть К. деструктивный характер секты с целью дальнейшего использования К. в наших интересах. По предварительным оценкам, вероятность того, что К. пойдет на сотрудничество и уже в этом качестве сможет внедриться на второй уровень разрабатываемой организации, составляет около сорока процентов. 
Для обеспечения внедрения предлагаю провести следующие мероприятия…» 
Из рапорта майора Д. 
Анфилада комнат. Гостиная, библиотека, столовая. Антикварная мебель, тщательно и со вкусом подобранная обстановка. Потемневшие от времени картины. Над длинным дубовым столом в гостиной – тяжеленная хрустальная люстра.
– Ничего себе хоромы! – восхитился Юра шепотом.– Побольше, чем у твоей Альбины.
– Ага,– тоже шепотом проговорила Даша.– Восемь комнат! Ты прикинь, сколько уборки!
– Ничего, Дашенька, я справляюсь,– раздался из кухни голос хозяйки.
Слух у Наташи оказался острее, чем они думали.
– Идите сюда, будем кофе пить. С вашими пирожными.
Кухонька, в отличие от остальных интерьеров, выглядела совершенно обычно. И уютно.
– Наталья Тимуровна, а правда эта квартира – ваше дореволюционное наследство? – спросила Даша.
– Почему ты так решила? – Хозяйка улыбнулась.
Темные короткие волосы, небольшая, гордо посаженная голова, подчеркнуто прямая осанка. Крохотная чашечка кофе, микроскопический кусочек пирожного. Юре эта женщина казалась какой‑то… ненастоящей. Словно отделенной от них некой пленкой. Как по ту сторону экрана.
– Альбина говорила.
– Не совсем наследство,– Наташа поднесла чашечку к губам. Китайский фарфор светился в ее тонких смуглых пальцах.
– До революции – да. Но не наследство. Два года назад здесь была маленькая однокомнатная квартира. Разве вы не помните, Юра? Мне казалось, вы бывали тут раньше…
– Не я,– сказал Матвеев.– Мой друг Федя Кузякин. Вы, наверное, его знаете?
– Конечно, знаю. Он бывает здесь достаточно часто. Они же работают в одной фирме с Андреем.
«Ага,– ревниво подумал Юра.– Один – курьером‑охранником, второй – заместителем генерального директора».
– Андрей выкупил остальное,– произнесла Наташа.– И захотел, чтобы часть квартиры была обставлена, как до революции. По фотографиям.
– А почему только часть? – спросил Юра.
– Потому что не было, например, тренажерного зала! – ответила Наташа и засмеялась.– В общем, Андрюша сделал мне подарок. А может, не мне, а моей прабабушке.
– Это как? – удивился Юра.
– Вы видели портрет в гостиной?
– Я думал, это вы.
– Нет, не я. Мы просто похожи.
– Я не поняла,– вмешалась Даша.– Как это – подарок прабабушке? Портрету?
– Это не просто портрет, Дашенька,– улыбнулась женщина.– Если вы присмотритесь внимательнее, то почувствуете… нечто.
– Да? – На лице Юры выразился неподдельный интерес.
Наташа рассмеялась:
– А вы мистик, Юра!
Матвеев польщенно хмыкнул.
– Вам надо быть осторожнее,– заметила хозяйка.
– Почему? – удивился Юра.
– Мистика всегда тянет к потустороннему, а это требует опыта.
– У меня есть опыт,– возразил Матвеев.
Наташа улыбнулась:
– Вячеслав Михайлович отзывался о ваших успехах с похвалой.
Юра расцвел. Еще бы! Сэнсэй говорил о нем с этой женщиной! И мало того – похвалил!
– Наталья Тимуровна! – сердито сказала Даша.– Это нечестно!
– Почему, Дашенька?
– Юра – не ребенок!
Матвеев поглядел на свою подругу недоуменно: о чем она?
– А ты, Дашенька? – улыбнулась жена Ласковина.
– И я! Начали, так договаривайте!
– А ты не думаешь, что это невежливо?
– А мне плевать!
– Дашка, ты что? – Юра не понимал, что произошло.
– Дарья, а ведь я тоже могу обидеться,– заметила хозяйка.
Даша молчала.
– Ладно,– согласилась Наташа.– Я договорю. Видите ли, Юра, Даше не понравилось, что я не стала вас переубеждать. Она подумала, что я считаю вас слишком юным для того, чтобы прислушиваться к мнению других, если эти другие полагают, что вы еще не так мудры, как вам кажется. Она решила… Нет уж, Дарья, теперь ты помолчи! Она решила, что я вас унизила и ее долг – вас защитить! Так?
– Так,– после паузы нехотя признала Даша.
– Есть вещи,– сказала Наташа,– которые не следует трогать, пока вы не в состоянии справиться с последствиями. Даша, ты веришь в Бога?
– Да.
– А вы, Юра?
– Ну… – Он замялся.– Ну да, наверное…
– Скажем, вы, Юра, еще не определились.
– Пожалуй.
– Вы – мистик, Юра. Вы склонны искать тайное… И как всякий мужчина (Юра с трудом сдержал самодовольную улыбку) стремитесь не только найти, но и управлять. То есть вас привлекает не только мистическое, но и магическое. А это уже опасно.
– Почему?
– У каждого человека есть собственный этический и нравственный кодекс.
– В смысле, что можно, а что нельзя?
– Именно. Если у человека есть вера, если у человека есть опыт и твердые убеждения… Если, более того, он уже передавал эти убеждения другим, то и узнав о тайных пружинах мира, он все равно останется тверд в своем понимании добра и зла. Это называется зрелость. И в зрелости, так же, как и во всем, есть свои плюсы и минусы. Юность открыта и расположена к переменам, зрелость – нет. Но когда человек перестает меняться, он коснеет в собственных привычках, он теряет жизненный импульс и начинает стареть. И если он еще способен нырнуть за пределы своего мирка, оказаться по ту сторону привычного, он может попробовать. Вы, наверное, слышали, Юра, о Каббале?
– Слышал.
В одной из брошюрок Николая говорилось как раз о Каббале. О масонах, которые безуспешно пытались раскрыть тайны древних евреев. Утверждалось также, что разгадать эти тайны может только посвященный в черную магию. Если ему поможет сам Сатана.
– Это древнееврейская магия,– сказал Юра,– да?
– Наверное.– Наташа потерла переносицу.– Точно сказать не могу, поскольку, по правилам, установленным теми, кто эту Каббалу создавал и исследовал, я к этой науке никогда не буду допущена.
– Почему?
– Потому что я – женщина. А женщинам изучать Каббалу запрещено.
– А вам не обидно, Наталья Тимуровна? – задал провокационный вопрос Матвеев.
– Нисколько. Многое другое мне тоже запрещено. Ну и ладно. Кстати, изучать Каббалу запрещено не только женщинам.
– А кому еще?
– Проще сказать, кому это разрешено.
– ?..
– Женатым мужчинам старше сорока лет, имеющим детей и в совершенстве изучившим иудейские законы и правила и живущим строго по Закону.
– Ну‑у‑у! А откуда вы это знаете?
– От Вячеслава Михайловича.
– Так он же буддист! – воскликнул Юра.– Откуда он может знать про иудеев?
– А что, буддисты глухи и неграмотны?
Даша засмеялась.
– Между прочим, я сам почти еврей! – обиделся Юра.– У меня бабушка – еврейка!
– Ну раз так,– Наталья Тимуровна улыбнулась,– лет через двадцать пять, при выполнении прочих условий, можешь приступать к изучению Каббалы.
– Я не собираюсь ждать двадцать пять лет! – отрезал Юра.
– Дело твое,– серьезно сказала женщина.– Но я тебя предупредила.
Юра впился взглядом в ее лицо, но Наталья Тимуровна уже повернулась к Даше:
– Как у вас с моими голландцами?
– Взяли пробную партию,– деловито ответила Даша.– Обещали за свой счет организовать рекламную поддержку. К вам еще не обращались?
– Пока нет. А должны были?
– Они вас хотят для клипа. Но снимать будут у себя.
– Вот и ладно,– кивнула Наташа.– Я в начале сентября поеду в Амстердам на постановку. Могу потом задержаться на недельку.
– А у Альбины для вас подарок есть! – похвасталась Даша.– Китайский… Ой!
– Ладно, ладно, я ничего не слышала! – Наташа засмеялась.– Пойдемте в гостиную.

– А на кухне тяжелый чад.
Бормотание двух кастрюль.
А часы на стене молчат,
И молчит за стеной июль.
Он молчит, потому что – ночь.
Ночью звуки обычно спят.
Ненароком взгляни в окно –
И увидишь внизу
Себя!
А по небу летит звезда.
Не за тем, чтобы всем помочь.
А для тех, кто не вьет гнезда,
Тех, кто путает день и ночь
В колыбели бетонных стен
Обитатель пяти углов
Неусыпно следит за тем,
Чтобы в нас не иссякло зло.
А дорога на пир – шабаш
Выбегает из тупика.
И пронзает восьмой этаж
Телефонная трель звонка.
И роняет скрипучий лифт,
Испещренный плевками слов,
На асфальтовый струп земли
Властелина пяти углов…

Это была совсем другая женщина. Совсем не та, что разговаривала с ними на кухне. Теперь Юра понимал, почему так тащится от нее Дашка, понимал, что нашел в ней Ласковин. И Вячеслав Михайлович… Она пела, и от ее голоса, от ее слов в груди Юры что‑то переворачивалось и наполнялось жгучей сладкой болью. Юра крепко сжал Дашины пальцы, но та даже не заметила. В ее глазах дрожал отраженный огонь. В ее влажных глазах…

– А над миром слоится дым
И настырный вороний гам.
Ты ошибся: он был пустым!
Липнет музыка к сапогам
Властелина пяти углов,
И хрустит под ногой стекло.
Он идет по тропинке слов,
Оплетающей черный склон,
По дороге на пир‑шабаш.
И набат – у него в висках.
И летит впереди мираж:
С обнаженным мечом рука.
Он восходит на край скалы…
Посмотри на него – он слеп!
Но глаза его так светлы,
Что не жить ему на земле!

Он ушел вскоре после полуночи. Ушел с ощущением чего‑то, ну совсем близкого… Почти… Почти понятого. Даша осталась, а Юра ушел в пустую белую ночь и потерялся в ней… До шести утра. Было время подумать, да что толку? Ничего он не придумал. Пришел домой, поднялся к себе на восьмой этаж и лег спать. А проснувшись, позвонил Даше в офис и сказал, что хочет сегодня познакомить ее с одним человеком… Властелином пяти углов.

Глава шестая

Кошатник следил за Николаем. Теперь он точно знал: лидер рубит концы. Три уже обрубил. Кошатник – четвертый. Если бы Николай так не корешился с белобрысым, Кошатник еще мог бы подумать, что лидер его самого не тронет. До прихода Славки Николай Кошатника ценил и привечал. Другим в пример ставил, а уж Кошатник ему прямо в рот смотрел. Но то – раньше! Теперь лидер его иначе и не зовет, как мудаком или придурком. А белобрысый вообще оборзел: зуб Кошатнику сломал. И было б из‑за чего! Червонец у него из кармана вытянул – пива купить. Не сказал бы Николай, так Славик бы ни в жисть не просек. Кошатник ему: «В кругу друзей не щелкай клювом! А если щелкаешь, то быстро‑быстро!» Просто пошутил. А этот бычара – по зубам. Он, Кошатник, конечно, обиделся, пику достал. А этот – с носка по яйцам. Кошатник от боли чуть не сдох! А Николай пику забрал, в пакетик сунул.
«Будешь борзеть,– говорит,– я этой пикой мусора какого‑нибудь порежу, а потом скину куда‑нибудь с твоими пальчиками. А тебя – сдам. Угадай,– говорит,– что с тобой менты сделают?»
То есть все, конечно, правильно. По‑сатанински. Слабого – гаси. Но ведь Кошатник – свой! А этот говнюк еще прикалывался – Светку нажаривал и Кошатнику: «Хочешь палочку кинуть?» А у Кошатника яйцо, как груша. Ему не то что на бабу – ходить трудно! Раньше сам гонял Кошатника от Светки, а теперь: «Хочешь палочку кинуть?» Да на хрен теперь эта Светка Кошатнику сдалась! Кости одни! Джейну и то пощупать приятнее!
А сегодня утром Кошатник в колледж пришел, за степухой, а там кореш говорит: шмару его, сопливку, недавно трахнули, так в ментуре ей фотографии всякие показывали и рисуночки. Чтобы опознала. Того, кто ее отпорол, ясен перец, не было. Зато на одном рисуночке – вылитый Кошатник. Короче, телка корешева пока не сказалась: мол, многие похожи, она особо не разглядела. Но кореш намекнул: надо ей отстегнуть, чтоб не сдала. Лучше б ее тот козел до смерти затрахал, блядь малолетнюю! В общем, похоже на то, что Сатана на него в обиде. Зарезать бы кого по ритуалу, да у Кошатника – беда. Нужные слова в башке совсем не держатся. Вот Николай шпарит как по‑матерному. А у Кошатника – только какие‑то обрывки в мозгах. Один выход: завалить сразу человек двадцать. За такую крупную подачу, может, Господин ему скидку сделает? Еще бы взрывчатки достать… Не, достать‑то – не проблема. Но деньги… Вчера Кошатник одного хмырика стопанул, добыча – рупь с четвертью. Смех! А на кого посерьезнее нацелишься – сразу яйцо распухшее ныть начинает. Конечно, Кошатник не пустой. У него и пика новая, и баллон газовый, у одного придурка шопнутый. А все равно… боязно.
Николай тусовался у Вечного огня. Любит он это местечко. Говорит, тот же погост, только земля не освященная и покойники тоже. Как‑то, в старые времена, признавался Кошатнику: мечтает он прямо тут огненный ритуал совершить. Вот поднакопит силы, чтобы многим сразу на глаза морок наводить,– и совершит. Кошатник слушал и восхищался: вот это мечта у его духовного брата! Великая мечта!
Может, и сбудется она. Только уже без Кошатника. Кошатника лидер, сто процентов, нацелен под нож пустить. Но у Кошатника другие планы.
Николай в одиночестве топтался недолго. Почти сразу к нему подвалил Славиков приятель‑каратист. Причем не один, а с подругой. А подруга… Класс! У Кошатника даже яйцо ныть перестало. Круче Светки в сто раз. Ясный перец, не теперешней Светки, а той, что только в Круг пришла. Ножки, попка, коса. Сразу видно – чистенькая. А прикинута!..
Кошатник далеко стоял – и зацепило. А уж Николай – ва‑аще! Хвостом замахал, ручку целовать полез! Кошатник зуб дал бы: недели не пройдет, а он этого каратиста в сторону отодвинет и впендюрит киске по самые корешки. А Кошатник – опять с краю. Юный сатанист злобно сплюнул. Ну почему такая несправедливость? Одним – все! А другим – хрен с гуталином!
Кафе называлось «У Анны». Дешевое студенческое кафе с синтетической пиццей и вполне приличным пивом.
– Здесь пахнет жизнью,– сказал Николай.
– Это хорошо? – спросил Юра.
– Это интересно. Жизнь и Смерть. Что может быть интереснее? Жизнь – это все они, а Смерть – это мы.
– Ой! – пискнула Даша и захлопала ресницами.
– К вам, Дашенька, это не относится,– великодушно изрек лидер сатанистов.– Вы – очаровательная девушка, и жизнь – ваша стихия. А вот Юрию путь Смерти вполне по плечу. Это путь настоящих мужчин, ведь Смерть – это женщина. Хотите анекдот, Дашенька?
– Хочу!
– Звонок в дверь. Хозяин открывает – на пороге стоит Смерть. Только маленькая – с кошку ростом. Но Смерть есть Смерть, мужик перепугался, за сердце схватился – и помер. А смерть говорит тоненьким голоском: «Вот дурачок, я ж не к нему, а к его попугайчику!»
Даша засмеялась, и Матвеев удивленно посмотрел на нее. Анекдот был старый, как пирамиды.
– Все люди умирают, Дашенька. Только маги живут вечно.
– Откуда вы знаете? – Даша кокетливо улыбнулась.
– Потому что я – маг.– Загадочая улыбка тронула розовые губы лидера сатанистов.
– Маг – это как? Вроде колдуна из мультяшки? – Дарья наивно похлопала ресницами.
– Колдун? – Николай пренебрежительно шевельнул плечами.– Колдуны – самоучки. А маг – наследник высшего знания. Древнего знания. А закон знания гласит: только понимание дает контроль. Чем больше знаешь о природе вещей и человеческой сути, тем легче тебе управлять вещами и людьми. Знание – это и есть власть. Верно, Юра?
Матвеев кивнул.
– Но в первую очередь,– важно произнес Николай,– следует познать себя. Свои желания и возможности, свою суть и силу. Не познавший свое существо не станет магом никогда! А ведь только маг владеет тайнами жизни. Ему подвластны источники наслаждения. Высшего наслаждения!
– А вам тоже? – спросила Даша.
– Что тоже, Дашенька?
– Вам они тоже подвластны?
– Ну конечно! – Николай изобразил удивление.– Я же сказал, что я маг. Вы мне не верите?
– Ну‑у… Не знаю.
– Я могу доказать,– спокойно произнес лидер сатанистов.– Вот Юра уже видел кое‑что… Так, мелочи. Но я могу показать вам и настоящую магию. Только…
– Что?
– Это очень опасно, Дашенька.
– Ой, тогда не надо! – Даша кокетливо махнула ручкой.
– Но вам совершенно ничего не угрожает, если…
– Если что?
– Если вы будете делать только то, что вам говорят.
– Я вообще‑то послушная.– Даша сдвинула бровки.– Это будет волшебство, да?
– Да. Древнейший ритуал вавилонских магов. И вы, Дашенька, будете главной жрицей, потому что только женщина может совершить этот ритуал. Мужчины тут бессильны. Но сначала вам придется довериться нам, мужчинам. Мне и вашему другу Юрию. Мы поможем вашему источнику пробудиться. Поднимем древнего змея кундалини к истокам наслаждения. Вы испытаете такое блаженство, какое мы, мужчины, не можем даже представить, Дашенька! Вот вам первая из древних тайн: женщина создана, чтобы наслаждаться! Вот высшая мудрость!
Юре вдруг показалось, что лицо сатаниста загадочно удлиняется, а из черных кудрей пробиваются маленькие желтые рожки.
Юра мигнул, и иллюзия исчезла.
«Я что, ревную к нему Дашку? – удивился Матвеев.– С чего бы? Видно же, что он ей ни капельки не нравится!»
– Женщина – для наслаждения. А мужчина?
– Мужчина – лишь слуга ее на этом пути,– смиренно проговорил лидер сатанистов.– Люди забыли об этом, но мы, маги, не забываем ничего.
– Как интересно!
– Вы согласны попробовать?
– А это не больно?
– Это восхитительно! – заверил Николай.– Вы слышали о вавилонской царице Семирамиде?
– Что‑то такое… Про сады?
– Совершенно верно, Дашенька. Вы – очень образованная девушка. Висячие сады Семирамиды. Их называли Первым Чудом Света. Но то были слухи, ходившие меж непосвященных. А посвященные знали, что Чудо – не сады, а то наслаждение, которое испытывала царица, предаваясь волшебной магии. Если бы было больно, разве царица Вавилона стала бы этим заниматься, Дашенька? Царица! Повелительница жизни и смерти миллионов подданных Вавилонской империи!
– И это тот самый, ну… ритуал? – Дашины глаза округлились.
– Да! – Николай приложил ладонь к груди.– Пусть моя сила оставит меня, если я солгу! Вы умны, отважны и прекрасны, душа царицы Вавилона воплощена в вас, Даша! Я повинуюсь вам и готов служить. Вы хотите возродить древнее чудо, госпожа? Повелевайте! – Черные глаза лидера сатанистов увлажнились.
– Я хочу! – Даша выдвинула нижнюю губку.– Прямо сейчас!
Кафе понемногу наполнялось. Видимо, у студентов кончились лекции.
– Сейчас не получится,– огорченно проговорил Николай.– Это великая мистерия. Я должен просить покровительства древних богов, рассчитать благоприятное расположение звезд. Даже во времена Семирамиды такие расчеты отнимали самое меньшее месяц, хотя трудились над ними шестьдесят царских магов.
– Месяц? – разочарованно протянула Даша.
– Или дольше. Их было шестьдесят, а я – один. Но… – тут он лукаво улыбнулся.– В Вавилоне не было компьютера. Вам не придется ждать месяц, царевна Даша. Может, неделю. Может, еще меньше. Послезавтра вы узнаете ответ. А сейчас, царевна, позвольте мне уйти, чтобы скорее начать вычисления.
– Идите,– величественно разрешила Даша.– И побыстрее считайте, я жду!
– Я буду считать день и ночь! – торжественно произнес лидер сатанистов. Он встал.– Я буду трудиться без отдыха и сна, царевна. Я ждал этого всю мою жизнь!
Он низко поклонился, коснулся губами Дашиного запястья и ушел, стройный и строгий, в облаке мистической тайны. Вавилонский маг до мозга костей.
– По‑моему, он нас дурачит,– сказала Даша.– Но делает это красиво. Я вправду почувствовала себя царевной.
– Вообще‑то он действительно кое‑что может,– заметил Юра.– Я видел, как он превратил червонец в сто баксов.
– Серьезно? – удивилась Даша.– Да он талант! Накрутить двадцать пять тысяч процентов прибыли! Слушай, у нас место брокера освобождается! Давай я ему предложу?
– Он превратил, а не накрутил! – обиделся за Николая Матвеев.
К ним за стол подсели две студентки. Оглядели Юру, Дашу, оценили, прикинули – и принялись болтать о своем.
– Это, наверное, гипноз,– предположила Даша.
– Книг по магии у него – море,– сказал Матвеев.– Слушай, может, пойдем? А то мне на консультацию надо.
– Пошли – так пошли,– Даша встала.– А мы сегодня с Альбиной и Иркой в Мариинку идем. Нас ее папа пригласил. У него премьера. И Наталья Тимуровна придет. Присоединяешься?
Они поднялись из подвальчика, вышли на площадь, под жаркое солнце.
– Нет, Даш, я не могу. У меня тренировка. Хочешь, я тебя потом встречу? По городу пошляемся, мосты разведем… Как?
– Ага, подходи,– рассеянно проговорила Даша.
Она махнула рукой, и первая же машина остановилась.
– Пока! – Даша чмокнула Юру в щеку.
– До вечера,– Матвеев поглядел вслед отъезжающей «девятке», вздохнул.
Что‑то было не так, но что – не понять.

Глава седьмая

В квартире на Салтыкова‑Щедрина раздался звонок.
– Ты где шляешься? – сердито сказал Николай.
– Гулял,– ответил Славик.– А какие проблемы?
– Давай живо в котельную!
Котельная располагалась в подвале жилого дома на Ваське. Была она законсервирована до начала сезона. Но чтобы вскрыть ее, Кошатнику и Николаю потребовалось минут пятнадцать. Отличное место. С удобствами, телефоном. Если громко не орать да прикрывать окошки, чтобы света снаружи не видно,– никто и не узнает, что в котельной – постояльцы.
Славик отпер своим ключом.
Светка сидела в углу, вроде бы дремала. Морда опухшая, на коленках черные ссадины. Это Николай ее вчера на полу раком имел. А пол бетонный.
– А где Джейна? – с порога поинтересовался Славик.
– Свалила,– злобно буркнул лидер сатанистов.
– Чего?!
– Смылась Джейна, вот чего! – гаркнул Николай.
– Да брось ты! – Плятковский удивился.– Может, просто вышла куда?
– Вышла! – буркнул лидер.– И мешок со своим барахлом прихватила.
– Ну ни хрена! Она ж, торчуха драная, нас за коробок травы заложит! – Славик встрепенулся.– Надо искать!
– Хрен ты ее найдешь! – раздался из туалета голос Кошатника. (Звучный аккорд освободившегося от газов кишечника.) – Она ж – пипла. Дернула на трассу, стопанула какого‑нибудь мудака и небось уже за Лугу укатила.
– А потом куда? – тупо спросил Плятковский.
– В теплые края,– Кошатник хихикнул.– Где конопля растет и маки пламенеют! – пропел он сиплым дискантом.
Прикол состоял в том, что Кошатник лично спровадил Джейну. Отвел ее в дальний уголок, от Светки подальше, сначала сунул ей за щеку, а потом кинул намек: мол, Николаша наш хвосты рубит, мочит своих, чтоб лишнего не сболтнули. Троих уже зарезал. Джейна – на очереди. Толстуха, хоть и дура сторчавшаяся, а доперла. Набила мешок и – деру. Насчет трассы Кошатник ей сам подсказал. А спровадил Кошатник Джейну по двум причинам. Во‑первых, Николаю подговнить – без Джейны нормального ритуала не будет. От Светки толку ноль. Службы не знает, веры никакой. Одна дырка мохнатая. Ну а, во‑вторых, Кошатник и впрямь чуял: рубит Николай хвосты. Недолго Джейне осталось колеса жрать. А Кошатнику она – как сестра. Последний друг в этом говняном мире. Пускай живет, по миру бегает, сиськами жирными трясет.
– Может, и за Лугой,– с сомнением проговорил Николай.– А может, и нет. Отсюда придется сваливать,– заключил он.
– А куда? – спросил Славик.
– Поищем,– Николай поглядел на Светку. Пузо еще не заметно. Хорошо бы, конечно, дать ей родить. Младенец – отменная жертва. Но если придется таскаться с места на место, беременное брюхо – лишняя примета. Так на Светку никто не глянет, а на брюхо все пялиться будут. Засветиться можно. Так что с младенцем отбой, и надо Светке абортарий заделать. И вообще от нее пора избавляться. Если удастся втянуть в Круг свежачок, Юрину подружку, Светку можно без вопросов на островок свезти.
Мысли о Даше настроили Николая на лирический лад, и он скомандовал Светке принять рабочее положение. Желания надо реализовывать сразу, считал лидер сатанистов. Иначе настоящего кайфа не будет.

Глава восьмая

Пока слуга сатаны вливал семенную жидкость в бесчувственное нутро Светки, старший оперуполномоченный капитан Онищенко смотрел кино.
Онищенко прибыл из Минска утренним поездом. Сдав подконвойного, капитан заехал домой. Там никого не было. Дети здоровы и, соответственно, в садике. Жена – в своей купи‑продай конторе. Маша – женщина дисциплинированная и на работу не опаздывает. Хотя могла бы: управляющий ей даже замечания сделать не рискнет. Теперь. Потому что два года назад, когда Мария еще только устроилась, имел глупость предложить ей перепихнуться. В приказном порядке. Ему было отказано, и прямолинейный перепихальщик пообещал Машу уволить. Если не передумает. Жена пришла расстроенная, и Онищенко тут же ее расколол. И на следующий день сделал управляющему внушение: словесное и физическое. Управляющий признал свою неправоту и пообещал исправиться. И даже проставился финской водочкой. Онищенко форму примирения одобрил и предложил, если что, обращаться. Мало ли… Вдруг калькулятор украдут или тару пустую… Так что Машу не только не уволили, но даже повысили оклад, из‑за чего весь женский коллектив конторы решил, что она таки дала управляющему.
Жена ушла на работу, и, что особенно приятно, теща тоже куда‑то слиняла. Но при этом на плите стоял сваренный ею борщ. Еще горячий.
Онищенко налил борща в глиняную миску, покрошил луку, сала нарезал, распечатал одну из трех привезенных из Минска «Беловежских пущ», выкушал свои сто пятьдесят и с удовольствием позавтракал. Готовить теща умела. Если бы не это, Онищенко ее, наверно, давно бы задушил.
После бессонной ночи от водки и сытости Онищенко потянуло ко сну. Теоретически он мог бы и поспать – выходной. Но Онищенко был опером по призванию. Кровным легавым псом, которому без работы и жизнь – не жизнь. Поэтому, вместо того чтобы лечь спать, капитан позвонил Свистунову, в «Броню», поинтересовался, нет ли чего‑нибудь по интересующему персонажу. Под персонажем подразумевался господин Мучников. Свистунов не порадовал. С точки зрения легального бизнеса персонаж оказался чист. Онищенко поблагодарил, затем отобрал из своей видеотеки дюжину кассет со старой нелицензионкой, присовокупил к ним бутылку «Пущи», сел в «Ниву» Суржина и отправился на Салтыкова‑Щедрина.
Охранника, с которым Онищенко договаривался насчет видеосъемки, не было. Зато был напарник.
– Ну ты, брат, даешь,– пробубнил тот, впуская опера.– Пропал на три дня. Прошка две сотни за пленки выложил.
Говорил он на одной ноте, не говорил – бубнил.
– С собой заберешь,– кивнул на стопку,– или тут посмотришь?
– Лучше – тут. Начальство ругаться не будет.
– Оно в курсе. Прошка директорше чего‑то там наврал про террористов. Короче, вот тебе агрегат,– кивок на «двойку»,– вот продукт, гляди, я тебе мешать не буду.
Кассету Онищенко просматривал в ускоренном режиме. Видел, главным образом, пустую площадку. Иногда появлялись обитатели соседней квартиры и их гости. В общей сложности Онищенко отметил пятнадцать человек постоянных и с дюжину случайных. Никто из них наверх не поднимался. Кроме жильцов соседей в реестре оказались, разумеется, все работники фирмы. Просмотрев первые сутки записи, опер перестал переходить с ускоренного на нормальный режим, если только зафиксированный пленкой персонаж не спускается сверху или не поднимается на следующий этаж. «Отфильтровав» жильцов, поднимавшихся на верхнюю площадку, чтобы выкурить сигарету, Онищенко выделил троих. Одним был Плятковский, вторым, очевидно, таинственный Николай, «друг племянника». Третий «герой фильма» оказался наиболее загадочным, поскольку появлялся дважды. Средних лет мужчина в спецовке, с потертым коричневым саквояжем. Ничем не примечательный представитель ремонтной службы, правда, с сотовым телефоном в кармане. Ничем не примечательный, если не принимать во внимание незначительные детали. Например то, что лица его Онищенко так и не увидел. «Ремонтник» четырежды проходил мимо камеры и каждый раз – совершенно естественно, впрочем,– ухитрялся скромно отворачиваться. Вторая же странность была в том, что «ремонтник» оба раза появлялся в отсутствие «друга племянника», хотя в свой первый визит наверняка столкнулся с последним где‑нибудь в районе второго‑третьего этажей, поскольку интервал между кадром со спускавшимся «ремонтником» и кадром с поднимавшимся Николаем был менее минуты. Вывод напрашивался сам собой. Но чем это может помочь следствию? Или – помешать? Это вопрос.
Онищенко сходил в дежурку и попросил у охранника второй видак. Скопировав интересующие фрагменты, выписал в блокнотик хронометраж, затем поблагодарил бойца, вручил ему «Пущу», оставил две сотни для Прохора и попросил продолжать записи. Выйдя, не поленился подняться наверх и взглянуть на замок на чердачном люке. «Контролька» была на месте. Таким образом, ничтожная вероятность того, что «ремонтник» посещал не квартиру подозреваемого, а чердак, исключалась полностью. Ну и что теперь?
Что ж, у Онищенко был план действий. И план довольно перспективный. Только не суждено было ему реализоваться.
Когда Онищенко прибыл в отдел, его тут же вызвал к себе Артиллерист. И предложил ознакомиться с заявлением. Поступило заявление от некоего гражданина Щепкина, широко известного в узких кругах под погонялой «Печенка». Вышеупомянутый господин Щепкин заявлял, что старший оперуполномоченный Онищенко вымогал у него, Щепкина, деньги и угрожал, в случае отказа, закатать его, Щепкина, лет на десять. В качестве свидетелей вымогательства гражданин Щепкин готов был предъявить четверых членов свой бригады, которые «все видели и слышали».
– Ну, что скажешь в свое оправдание? – строго спросил майор.
– Бред! – отрезал Онищенко.– Ты что думаешь, я вот так подошел к Печенке, при всех его долболобах потребовал бабки и еще угрожал?
– Я не думаю,– отрезал Артиллерист.– Это прокурор думает, а я довожу до твоего сведения, понял? Кстати, о прокурорах. Тебя в прокуратуру вызывают.
– Кто, Логутенков?
– Нет. Из Центрального.– Артиллерист пожевал губами, решал: говорить, не говорить? Решил не говорить.
У Онищенко тут же возникло нехорошее предчувствие.
– В общем, ты, это, отправляйся. Там все объяснят,– буркнул майор.
Предчувствие не обмануло опера. Дело, из‑за которого он в свое время перевелся в ОРО, теперь всплыло опять.
Дело было гнилое. Но очень неприятное. И при скверном раскладе могло обернуться для Онищенко не только увольнением из рядов, но и приличным сроком. Да, все знали, что дело липовое. В том числе и в прокуратуре. Все понимали, что на Онищенко просто давят, чтобы он не мог нормально работать по другому делу, в результате которого очень серьезный человек может спокойно оказаться за решеткой в качестве заказчика убийства. И не один, а с коллегами по бизнесу. Понимать‑то понимали, но на прокурора давили сверху, а тот, в свою очередь… Если бы Онищенко рискнул и довел дело до суда, суд мог его и оправдать. Все, как всегда, зависело от судьи. Но Онищенко отлично знал: повлиять на судью еще проще, чем на молоденького прокурорского следака. Например, судью можно запугать. Или проплатить. И в обоих случаях вектор влияния будет исходить не от Онищенко.
Короче, Онищенко сообщил киллеру, что больше не может держать его в изоляции. Киллер тут же аннулировал свои показания, что, впрочем, ему не помогло, поскольку, оказавшись в общей камере, киллер умер через три дня. «Сердечная недостаточность». Онищенко подал заявление о переводе в Красногвардейский ОРО. Ключевой свидетель по его делу изменил показания. Дело закрыли. Конечно, зря Онищенко не довел его до суда. Но он был абсолютно уверен, что вопрос исчерпан.
Оказывается, нет. Главный свидетель опять притащился в прокуратуру, заявил, что больше не может держать грех на душе. Нехороший Онищенко его, свидетеля, запугал и заставил… В общем, теперь он, свидетель, говорит только правду, и пусть восторжествует закон.
Одного Онищенко не мог взять в толк: кому он на этот раз перебежал дорожку. Суржиным занимается «убойный». Плятковский с таинственным Николаем? Сомнительно, мелкая сошка. Щепкин? С заявлением он поспел вовремя. Теперь для Онищенко каждое лыко – в строку. Но для самостоятельных действий… Кто он такой, Печенка? Рядовой бригадир. Нет, это явно не уровень Щепкина. Полные непонятки!
Онищенко позвонил Логутенкову, пожаловался. Тот обещал помочь, поговорить в Центральном: все ведь люди, понимать должны… Но и Логутенков не мог взять в толк, кому Онищенко пришелся не по вкусу. Если из‑за Суржина, то бить должны по Филькину. В крайнем случае, по самому Логутенкову. При чем тут Онищенко?
– Ты с Филькиным виделся? – спросил Логутенков.
– Нет. Я же уезжал.
– Да, верно.
– Надо будет, сам меня найдет,– сказал Онищенко.– Стар я за ним бегать.
Логутенков спорить не стал. Сами разберутся.
– Работать‑то будешь? – спросил он.
– Если не отстранят.
– А если отстранят?
– На дачу поеду. Погода хорошая. Рыбку половлю, отдохну. Второй год без отпуска.
– Да уж,– вздохнул Логутенков.– Нет худа без добра.

Глава девятая

Тащились каждый по‑своему. Заморенная Светка мечтала в углу. Николай пыхал, Кошатник пустил по трубе «винта», а Славик растворил в стакане водки два зеленых «колеса», вскарабкался на обмотанную утеплителем трубу и сидел на ней верхом, болтая ногами. Его прикалывало, что если глядеть с трубы вниз, кажется: до пола метров двадцать.
Внимания на него не обращали. Николай черной гелевой ручкой срисовывал в блокнот символы из книги по магии. Книга была на английском, и в обычном состоянии Николай не мог ее читать, а под анашу все становилось понятным.
Кошатник взобрался на стул, сдвинул немного прикрывающую окно фанерку и онанировал, разглядывая ноги проходивших мимо котельной женщин.
– Я опять с дьяволом разговаривал,– ни к кому не обращаясь, задумчиво проговорил Плятковский.
– Это когда? – флегматично поинтересовался Николай.
– Сегодня… Когда гулял.
– А почему «опять»? – спросил лидер.
Плятковский оставил вопрос без внимания.
– Он меня любит,– сообщил Слава.– У него такие рожищи… Крутые. Он – умный!
– А ты мудак,– не прекращая своего занятия, отреагировал Кошатник.
– Глохни! – оборвал его Николай.
Сам он сподобился увидеть Господина четырежды. И все четыре раза – на службах Третьего Круга. А чтобы так, на улице…
– Ну, Славик, говори! – нетерпеливо потребовал лидер сатанистов.
– А морда у него длинная, и язык тоже, а на языке всегда кровь… – заплетающимся языком пробормотал Плятковский.– Ка‑айф!
«Не тот»,– подумал Николай. Но он не был разочарован. Еще не хватало, чтобы какой‑то быдлак запросто общался с Господином!
Лидер вернулся к своему занятию. Славик продолжал бормотать. Кошатник ожесточенно «дергал гуся». Светка в углу тихонько мечтала о младенчике.

Глава десятая

Студенты обедали. Миловидная девушка в круглых очках сосредоточенно жевала бутерброд. Тщедушный юноша в черной водолазке обгладывал копченую куриную ножку. Еще один юноша питался горячим – из чашки‑термоса.
Дефер из своего угла внимательно наблюдал за каждым… И в очередной раз убеждался: между равнодушием к трупам и любовным отношением к Смерти имеется очень большая разница.
Он наблюдал за сотнями студентов‑медиков и убедился: проходит совсем немного времени – и труп человека уже не ассоциируется со смертью, а отношение к нему становится похожим на отношение портного к поношенному костюму. Собственно, так оно и есть. Сам труп – скорее символ. Но символ, интереса не представляющий. Можно ли убить мертвеца? Отдать Смерти то, что ей уже принадлежит? Нельзя. Так же, как нельзя убить и его, Дефера, ведь он и так принадлежит Смерти. Он – собственность Смерти и ее составляющая. Он и есть Смерть. А Смерть – бессмертна.
Подобные рассуждения были развлечением жреца Дефера. Как‑никак, в прошлом он получил неплохое философское и социологическое образование, окончил ЛГУ, учился за границей, готовился к карьере идеолога и политолога… Интересно, как бы отреагировали студенты, узнав, что круглоголовый улыбчивый санитар Гунин подписывая свои статьи для американских социологических журналов, ставит перед фамилией слово «доктор». Правда, фамилия была другая, не та, против которой он расписывается в ведомости, получая смешную санитарскую зарплату. Студенты, вероятно, удивились бы. Самую малость, ведь студент‑медик – это особая порода хомо сапиенс. Их, например, нисколько не удивляет, что санитар с зарплатой в половину потребительской корзинки носит к кармане халата ключи от «мерседеса». «Он же в морге работает!» – скажет любой российский гражданин и пожмет плечами.
И никто не спрашивает, откуда у него деньги. Даже налоговая инспекция. Все догадываются и так рады своей догадливости, что и не думают искать другие источники.
Телефон пиликнул.
«Это я,– сказали в трубке.– Сворд хочет с тобой встретиться. Срочно! Они вышли на…»
– Я понял,– перебил Дефер.– В семь у него.
И отключился. Не из экономии, а потому что прослушать «дельту» – как в раковину пописать.
Сунув «трубу» в карман, Дефер пошел отпрашиваться с работы. До семи часов оставалось еще достаточно времени, но от семи следовало отнять шесть. Обычный защитный код против любопытных ушек. А вот до часу оставалось всего сорок минут. Как раз достаточно, чтобы переодеться и быстренько доехать до Саперного переулка.
– Он не должен был даже знать о твоих проблемах! – отчеканил Дефер.– Ты, Сворд, должен был обойтись своими силами.
– Я и обошелся,– буркнул Мучников.
– И звонить не следовало! Если твой телефон прослушивается…
– Нет! Я проверял!
– Хорошо, если так. Он – единственный потомственный слуга Господина. Без него для наших западных братьев мы станем просто быдлом, и все эти,– Дефер с пренебрежительной усмешкой кивнул на стену, украшенную фотографиями популярных деятелей искусства и политики,– не выложат ни гроша!
– Ну, допустим, кое‑кто все равно будет отстегивать! – возразил Мучников.– И твои американские друзья‑цээрушники, и Какунин, и президентский холуек‑импотент, и рыжая, которая без нашей поддержки быстренько вылетит из созвездия!
– Ты дурак, Сворд! – Плебейская широкая физиономия Дефера вплотную приблизилась к холеному лицу Мучникова.– Хочешь испытать гнев Господина?
– Отвали, кабан! – Сворд оскалился, мгновенно утратив налет интеллигентности.– Это с твоей подачи я пустил Шамана с чернушками на свою дачу! Если бы не дурацкое совпадение…
– Ты мне говоришь о совпадении! – Дефер захохотал.– Ты – мне! Совпадение! Сначала к тебе на дачу заявился Суржин. И Шаман, простая натура, выпустил ему кишки. Потом оказывается, что опер, который крутит это дело, не тупая спившаяся скотина, а хитрая легавая сука. А другой опер был на суде и запомнил твою рожу!
– Ну этот вопрос я уже решил,– высокомерно бросил Мучников.– И по первому кое‑что предпринято… на другом уровне. Ты бы лучше с Шаманом разобрался.
– Шаман – лучший из меньших! – отрезал Дефер.– И верен Господину, как никто. И Он того же мнения! Не забывай, от кого наша сила!
– Жадность фраера губит,– буркнул Мучников.
Дефер глянул на него мрачно, повернулся и ушел, бросив на прощание:
– До пятницы! – И не удержался, напомнил: – На тебе девственницы, Сворд. Гляди, чтоб без подделок!
– Да знаю я! – проворчал Мучников.
После того как последняя шмара может за умеренные бабки восстановить девственную плеву, любую девицу приходится проверять на всех уровнях. То ли дело раньше: сунул палец – и все понятно.
«Что за блядские времена!» – подумал сатанист и пошел заказывать билет в Германию. Через Москву. Если что‑нибудь все‑таки просочится наружу, надо заручиться поддержкой на самом верху. У Мучникова‑то депутатской неприкосновенности пока нет.

Глава одиннадцатая

Николай позвонил Матвееву рано утром. Правда, опоздай он со звонком на пятнадцать минут, и Юру он бы уже не застал.
– Сегодня,– не здороваясь, заявил Николай.– Ты берешь Дашу, приезжаешь ко мне…
– Сегодня у меня тесты! – перебил Юра.
На том конце линии – напряженное молчание. Потом осторожный вопрос:
– Тесты? В одиннадцать вечера?
– Да нет, конечно! – Юра рассмеялся.– В одиннадцать я свободен.
– А Даша? Ее родители не будут возражать?
– Родители? – удивился Юра.– Да она с ними уже года два не живет.
– Да? А с кем она живет?
– С… подругой.
А как еще охарактеризовать Альбину?
– Хорошо.– Юра услышал в голосе Николая удовлетворение.– В общем, приходите где‑нибудь к половине одиннадцатого.
– Придем. Пока.
– С кем это ты беседуешь? – послышался из кухни мамин голос.– С Федором?
– Нет. С другим.
– С кем? – мама появилась в дверях.– Я его знаю?
– Нет.
– Галка! – окликнул ее из прихожей отец.– Если хочешь, чтобы я тебя подвез, у тебя три минуты.
– А меня? – поинтересовался Юра.
– До метро.
– Годится.
– Тоже три минуты, абитуриент!
– Я готов!
В офис Растоцкой Юра приехал около часа. К обеду. С шампанским.
На месте охранника сидел незнакомый молодой парень со знакомыми мозолями на костяшках.
– Куда? – строго спросил он.
– К руководству.
– К кому конкретно?
– Ко всем сразу! – Здешних охранников Юра терпеть не мог, потому что ревновал к Дашке.
– Леня, пропусти его, это свой! – крикнула из приемной Майка, услышав Юрин голос.
Леня‑охранник неохотно отодвинулся в сторону.
– Там? – спросил Юра, поздоровавшись с Майкой и кивнув на двери начальницы.
– Угу.– Она нажала на кнопку селектора.– Даша, к тебе Юра. Пустить или выгнать?
– Пусть войдет,– ответил голос Растоцкой.
– Не отпущу! – заявила Альбина Сергеевна, едва Юра переступил порог.– Даша мне сегодня нужна!
Юра молча выставил на стол бутылку шампаского.
– Ты что, женихаться пришел? – с подозрением спросила Растоцкая.
– Я думаю, он просто сдал экзамен,– заметила Даша, отъехала вместе с креслом от компьютера, встала, потянулась.– Так?
– Тесты,– уточнил Юра.– По литературе.
– Вот! – воскликнула Альбина Сергеевна.– А я Дарью на юридические курсы гоню, а она упирается! Ты повлияй на нее, Юра!
– Он повлияет! – Даша фыркнула.– Днем работа, вечером – курсы… Ты, Аля, подумай, кого в союзники вербуешь? Лучше погляди, какую я рекламу слепила.
– Посмотрим… – Альбина Сергеевна подошла к монитору, наклонилась, и Юра убедился, что, несмотря на свои тридцать с хвостиком, Растоцкая бюстгальтер не носит, не нуждается.
– А ссылка где?
– Ой! – Даша опять уселась за компьютер, а ее начальница и подруга выпрямилась и насмешливо поглядела на Юру.
В свободном брючном костюме из темно‑вишневого шелка Альбина Сергеевна выглядела не менее привлекательно, чем Дашка с ее смуглым голым животиком и загорелыми ножками, которые юбка‑резинка скорее открывала, чем прятала.
– Майя! – крикнула Растоцкая.– Позвони в бизнес‑центр. Пусть принесут поесть на четверых, пообедаем здесь. Ты директоров филиалов обзвонила?
– Конечно. В четырнадцать тридцать совещание. Будут все, кроме Дулечкиной. Она заболела. Вместо нее – зам.
– Эта Дулечкина каждый месяц болеет,– неодобрительно проговорила Даша.
– Неважно,– возразила Альбина.– Производство она поставила, зама толкового нашла. Порядок есть, прибыль – запланированная, остальное меня не интересует.
– А кража у них была в мае?
– Да ладно тебе, Дарья! – Растоцкая засмеялась.– Все же вернули, причем добровольно!
– Ага! Добровольно! – Даша повернулась к Юре.– Приехал шеф твоего дружка Кузякина – шкаф центнера в полтора, с трехкилограммовой цепкой, построил весь цех, заявил, что является членом совета акционеров нашей фирмы и минут двадцать рассказывал, что бывает с теми, кто ворует у «тобольцев». В заключение сообщил, что счетчик включается с завтрашнего утра и отбыл, если мне память не изменяет, вместе с генеральным директором фирмы А Эс Растоцкой, причем в неизвестном направлении.
– В ресторан он меня пригласил,– сказала Альбина.– А потом по ночным клубам прокатились.
– Ну‑ну! Член совета акционеров!
– Это, между прочим, не бандит, а Коля Митяев, лучший друг Андрея! – обиделась за него Растоцкая.– И вообще, давай неси бокалы, шампанское греется!
Принесли обед. Юру накормили и выставили, но он успел шепнуть Даше, что сегодня в десять тридцать их ждет у себя Николай.
– Митяев? – удивилась Даша.– Зачем?
Разговор в кафе «У Анны» успел потускнеть в ее памяти, и она спутала сатаниста с тем самым «членом совета акционеров», который возил ее шефиню по ночным клубам.
Юра напомнил, какой именно Николай их ждет, и зачем.
– Ладно,– согласилась Даша.– Сходим. Поиграем в вавилонскую магию.

Глава двенадцатая

– Вау! – Даша с интересом разглядывала книжные полки.– А это что? – Она взяла в руки тяжелый том с обложкой из потемневшей от времени кожи.
– Ты что на тренировки не ходишь? – спросил Юра Плятковского.
– Да дела всякие. Михалыч еще не приехал?
– Нет.
– Это старинный вавилонский трактат по магии,– с важностью произнес Николай.
Он стоял так близко от Даши, что его борода щекотала Дашино ухо. Нельзя сказать, что это нравилось Матвееву. Поэтому он прервал разговор со Славиком и подошел поближе.
– Редчайший экземпляр! – Николай любовно погладил книгу.
Юра пригляделся.
– А почему написано по‑древнееврейски? – поинтересовался он.
Николай на мгновение смутился, но только на мгновение.
– Это перевод,– сказал он.– Оригинал вообще на камне высечен, клинописью.– И демонстративно посмотрел на часы.– Пора,– сказал он.– Слава, иди приготовь все к службе.
– А Кошатник? – удивился Славик.
– Я его отстранил,– высокомерно заявил лидер.
Слава вышел, а Николай небрежно захлопнул фолиант.
– Настоящая мудрость не передается через книги,– важно изрек он.– Только из рук в руки. Непрерывная цепь. Книги полезны только тому, кто знает ключ, царевна. Боги ревнивы и мстительны. Но вы не должны страшиться их гнева. Я сумею вас защитить! – Он положил руку на Дашино плечо.– Я подарю вам вершины магии! – Его горящие черные глаза отражались в Дашиных зрачках.– Повинуйтесь мне, царевна, и я разорву для вас покрывало тайны!
Юра кашлянул, и лидер сатанистов с неудовольствием поглядел на него.
– Одиннадцать,– заметил Матвеев.
– Да, верно. Минуту… – Николай полез в шкаф, вытащил три черных балахона. Протянул по одному Юре и Даше.– Наденьте. На голое тело.
– Это обязательно? – усомнилась Даша.
– Да. Не беспокойтесь, царевна, они чистые.
– Ага. Отвернитесь! – Даша быстренько скинула одежду, натянула балахон.– Все,– сообщила она, повернулась к окну и попыталась разобраться с рукавами.
Балахон был размера на четыре больше, чем ей требовалось. К счастью, рукава можно было перевязать шнурками, а талию – черным кожаным поясом. Даша откинула назад капюшон, поглядела на себя в темное оконное стекло и нашла, что выглядит неплохо.
Николай и Юра уже оделись.
Николай достал серебряный потир, распечатал бутылку молдавского вина, налил с полстакана. Совершил над чашей несколько пассов, незаметно сдвинул крышечку подаренного Дефером перстня. Две зеленоватые капли упали в вино и тут же растворились.
– Выпейте, царевна,– сказал он, протягивая потир Даше.
– Что это?
– Вино. Но я вложил в него свою оберегающую силу!
Даша выпила, слегка поморщилась:
– Кислое!
– Дело не во вкусе! – строго произнес Николай.– Теперь идемте!
Это комната уже была знакома Юре. Черные стены, кнуты и ножи, перевернутое распятие. Шторы задернуты. На полу, пятиугольником – сальные черные свечи. Шестую свечу Плятковский вручил Николаю.
Даша вцепилась в Юрин локоть.
– Это что? – Взгляд ее был устремлен на перевернутый крест.
Вместо Матвеева ответил Николай.
– Это первая из тайн, царевна,– произнес он с достоинством.– Тайна истинного источника силы и магии!
Он распахнул балахон и поднял свечу так, чтобы Даша увидела нарисованную на тощей груди сатаниста перевернутую пятиконечную звезду с вписанной в знак козлиной мордой.
– Понятно,– сухо проговорила Даша.– Юра, пошли отсюда.
– Царевна! – воскликнул Николай.
Даша уже была в коридоре. Она яростно сорвала с себя балахон и швырнула его на пол. Нагая, она вбежала в комнату, где они переодевались, натянула собственную одежду.
– Скидывай эту дрянь! – крикнула она Юре.
Юра повернулся к ней спиной, стянул с себя балахон.
В этот момент в комнате появился Николай. Глянул на Юру, потом на Дашу, чуть усмехнулся.
– Ты не уйдешь, царевна,– спокойно сказал он.
– Еще как уйду! – яростно пообещала Даша.– Только попробуй мне помешать!
За спиной Николая возник Плятковский. Юра поспешно застегнул молнию. Он вспомнил про арсенал на стенах черной комнаты… Нет, вроде у Славика в руках ничего нет.
– Это невозможно, царевна,– покачал головой Николай.– Обряд уже начат. Если он будет прерван, гнев сатаны падет на тебя.
– Я рискну! – отрезала Даша.– Матвеев, ты готов?
– Да.
– И получаса не пройдет, как ты раскаешься и прибежишь обратно! – посулил Николай.– Дьявол войдет в тебя, и только я смогу…
– Ну ты, козлиная морда! – рявнул Матвеев.– Если ты хоть что‑то…
– Юра! Что ты слушаешь этого придурка? – вмешалась Даша.– Вавилонский маг, да? А ну с дороги! – и резким толчком отшвырнула лидера сатанистов в сторону.
Юра одобрительно хмыкнул. Мурзин, Дашкин сэнсэй, конечно, не Зимородинский, но кое‑чему учит. На всякий случай Матвеев бросил предостерегающий взгляд на Славика. Тот понял правильно и защищать лидера не стал. В прихожей Даша подхватила сумочку, проверила: газовый пистолет, который она предусмотрительно захватила с собой, на месте. А могли и спереть.
Юра отпер двери.
– Ты еще вернешься! – крикнул вслед Даше Николай.
Ответа не последовало.
– Куда теперь? – спросил Юра, когда они вышли на улицу.
– Ты знал, что это сатанисты? – напрямик спросила Даша.
– Знал… – Юра пожал плечами.– А ты что, разве не знала?
– Интересно, откуда? – язвительно спросила Даша.
– Да Николай вроде говорил… – промямлил Матвеев.
– Ага! Про Сады Семирамиды и вавилонскую магию.
– Да какая разница? – Юра пожал плечами.– Магия и магия.
– А такая! – Даша сердито взмахнула сумочкой и прибавила шаг.– Я уже от этих сект нахлебалась! Хватит!
– Да ладно тебе! – Юра поймал ее руку. Ладошка была непривычно сухая и горячая.– Эй, ты в порядке?
Даша остановилась, нахмурилась…
– Что он за вино тебе налил? – с беспокойством спросил Матвеев.
– Да обычный молдавский компот! – Даша встряхнула головой.– Не крепче твоего шампанского… Наверно, перенервничала. Поеду‑ка я домой.
– Конечно,– согласился Юра
Они двинулись к «Чернышевской», но на полпути Даша начала понимать, что именно с ней происходит.
– Я пошла к Наталье Тимуровне,– решительно сказала она и, не дожидаясь ответа, быстро зашагала в сторону улицы Пестеля. Так быстро, что Юра еле за ней поспевал.
– Дашка, что с тобой? – еще больше забеспокоился он.
– Нормально… – сцепив зубы, проговорила Даша. Кожа ее уже начала гореть.– Надо с ней поговорить.– И еще больше ускорила шаг.
Через пять минут она уже стояла у дверей и давила на звонок.
– Даша! – Юра попытался ее обнять, но она резко отбросила его руки.
– Не трогай меня!
Еще минута – и она начнет срывать с себя одежду.
– Кто? – спросили из‑за двери.
– Наталья Тимуровна, это я, Даша.
Дверь приоткрылась.
– Юрка, пока,– процедила Даша сквозь зубы.– Уходи, быстро! Пожалуйста!
– Но…
– Завтра! Я тебя очень прошу, Юрочка….
Даша видела, как шевелятся его губы, но не слышала, что он говорит.
– Пока!
Распахнулась дверь. Даша шмыгнула внутрь и тут же захлопнула дверь за собой.
– Даша, что случилось? Вы поссорились? – Наташа положила ей руку на плечо.
Даша вывернулась, сцепила пальцы.
– Наталья Тимуровна, не трогайте меня!
– Что с тобой?
– Кажется, меня напоили какой‑то дрянью… Афродизиаком…
– Чем?
– Афродизиаком… Возбудителем сексуальным…
– Кто? Юра?
– Нет, конечно! Черт! Сделайте что‑нибудь! Что‑нибудь можно сделать?!
Даша тихонько взвыла. Если она расцепит руки…
– Я поняла,– сказала Наташа.– Сделать можно. Пошли‑ка в ванную…

Глава тринадцатая

Юра спал скверно. Его мучило беспокойство за Дашку. И чувство вины. Блин, если этот козел напустил на Дарью какую‑нибудь порчу, пусть пеняет на себя! А Славику вообще ноги надо выдернуть: втянул их в такую жопу!
Часа в два он не выдержал, позвонил на Пестеля. Автоответчик. Голос Андрея Александровича предложил оставить сообщение. Юра подумал немного и решил, что дергаться бессмысленно. «Если ты ничего не можешь сделать – не делай ничего»,– говорил Вячеслав Михайлович. Юра уселся под открытым окном, выполнил семь циклов расслабляющего дыхания, улегся в постель и уснул.
Проснулся Матвеев уже около десяти. Мама будить его не стала. Считалось, что он должен выспаться после трудного зачета. Первым делом Юра позвонил.
Трубку сняла Наталья Тимуровна.
– Она спит,– сказала жена Ласковина.– Не беспокойся, все хорошо.
– А что с ней было?
– Сама расскажет. Ничего страшного.
– Ага. Я дома. Пускай позвонит, ладно?
– Конечно, она тебе позвонит,– спокойно пообещала Наталья Тимуровна.– Не волнуйся.
И Юра успокоился. Сделал зарядку, позавтракал и сел повторять оптику. Даша позвонила в двенадцать.
– Ты как?
– Да нормально!
– А вчера?
– Вчера… – Даша фыркнула и выложила суть своего вчерашнего «недомогания».
– Ух ты! – восхитился Юра.– Кайф!
– Дурак ты! – беззлобно отозвалась Даша.
– Короче, ты на Пестеля? Я к тебе сейчас приеду.
– Размечтался! Все уже прошло, не надейся!
– Дура ты, Дашка! – Юра даже обиделся.
– Дура! – охотно согласилась его подруга.– Приезжай, конечно! Но не сейчас, а часам к пяти. Мне надо по делам съездить.
– Скажи Альбине, что ты больна!
– В налоговой таких слов не знают! – рассмеялась Даша.– Ровно в пять я уже буду у Наташи. Давай учись, а то физику провалишь!
– Это вряд ли! – высокомерно заявил Юра.– Лады. В пять. Не опаздывай.
Примерно же в это время зазвонил телефон в квартире на Салтыкова‑Щедрина.
– Это я,– сказал Дефер.– Есть тема.
– Да.
– Через четверть часа выходи и двигай к своей любимой точке. Обычным маршрутом.
– Понял.
Дефер отключился.
– Собирайся! – крикнул предводитель Плятковскому.– У меня появилось дело.
– А как со Светкой? – забеспокоился Плятковский.
– Как договорились. Ты поезжай один, я подойду попозже, и все сделаем. Заодно пробью вопрос с твоим дружком.– Николай бросил на Славика неодобрительный взгляд.
– Матвеев болтать не будет,– сказал Плятковский.
– А девка? – сквозь зубы выцедил лидер.
– А что девка? – Плятковский пожал плечами.– Вообще‑то не я ее приглашал.
– Скажи еще, что и трахать бы ее не стал! – Николай оскалился.
– Да больно надо,– буркнул Плятковский.
Со Славиком сам дьявол разговаривает, а тут какая‑то девка! Да если Слава попросит, у него этих девок будет – хоть жопой ешь! Но это не главное. Главное, это когда дьявол скажет Славе заклинание власти. Тогда весь мир, все блядские девки…
– Ты давай собирайся,– прервал его мечты Николай.– Мне ждать некогда.
Плятковский и Николай вышли из дому вдвоем. Этажом ниже камера их педантично зафиксировала. У подъезда они разошлись: Плятковский двинулся к метро, а предводитель – в противоположном направлении. Недалеко от Литейного рядом с Николаем остановился черный «мерседес», дверца распахнулась, Николай сел в машину.
– Нибелунг принял Шамана,– сказал в микрофон человек в серой «Волге».– Продолжаю преследование до пересечения с Литейным.
– Понял,– пришел ответ. И еще через пару минут, когда «мерс» свернул на Литейный и двинул в сторону Невского: – Объект принял.
Серая «Волга» развернулась вопреки правилам, проехала метров двести. Остановилась и приняла пассажира. Снова развернулась и покатила к Литейному. За это время черный «мерседес» успел доехать только до поворота на улице Белинского. На пересечении с Некрасова «мерс» попал в пробку и двигался теперь со скоростью пешехода. Таким образом, серая «Волга», несмотря на сложные маневры, отстала от него всего метров на пятьсот, но тоже уткнулась в пробку, вытянувшуюся теперь уже до улицы Пестеля.
– Концы все подчистить,– жестко сказал жрец.– Из‑за твоей дурости Сворд чуть не погорел. Ты пистолет точно выбросил?
– Точно!
Дефер повернулся к нему. В густом потоке «мерседес» больше стоял, чем двигался.
– Врешь! – уверенно заявил жрец.
– Да нет его у меня! – нервно проговорил лидер первого Круга.
– Ладно, верю. Что еще?
– Вчера у меня облом вышел…
– Говори.
Выслушав, Дефер к вчерашнему происшествию отнесся на удивление спокойно.
– Забудь,– сказал он.– С этой молодежью мы сами решим. Вот как с тобой быть…
– А что со мной?
Николай забеспокоился. Если Дефер решит, что проще обойтись с Николаем, как Николай с…
– Не ссы,– угадав его мысли, великодушно бросил жрец.– Ты нам нужен. И этот…
– Плятковский? – подсказал Николай.
– Нет. Маленький… На белку похож…
– Петька Кошатник? – искренне удивился Николай.
– Именно. А с Плятковским разберись. Как с остальными.
– Может, погодить? – Николай лихорадочно искал доводы в защиту Славика. Перспектива остаться в Круге с одним Кошатником его не радовала. Вспомнил! – Плятковский же продвинутый! – обрадованно заявил Николай.– Ему Господин является!
– Точно? – Дефер прищурился.– Продвинутый? Или сдвинутый? Отвечаешь?
– Лучше, конечно, проверить… – стушевался Николай.
– Хорошо. Когда я скажу, приведешь его ко мне. Ах ты, блядь!
– Что? – вздрогнул Николай.
– Мне был знак,– сказал Дефер.– За нами следят.
– За тобой или за мной? – обеспокоенно спросил Николай.
Жрец пожал плечами.
– Если меня вычислили, то почему не взяли? – тихо сказал Николай.
Дефер еще раз пожал плечами. Машина, ехавшая впереди, тронулась, и они продвинулись еще метров на тридцать.
– Мне сейчас нельзя быть под слежкой,– нервно произнес Николай.– У меня – дело.
– У всех дела,– равнодушно проговорил жрец.
– Нельзя! – повторил, не слушая его, Николай, резко повернулся к старшему: – Дефер, помоги! Ты можешь?
– Выходи из машины,– скомандовал жрец.
– Дефер!
– Выходи, сказал! Я им глаза замылю.
– Но ты же не знаешь, кому!
– Почему не знаю? – усмехнулся жрец.– Вон они, в белом «Москвиче». Сидеть! – Он схватил за загривок вознамерившегося было оглянуться Николая.– Не смотреть! Выходи из машины!
Николай послушно выскользнул, пригибаясь, пронырнул между двумя рядами автомобилей и припустил по улице Белинского.
Спустя несколько минут черный «мерс» под красный свет вырвался с Литейного на Невский и рванул в сторону Адмиралтейства. Белый «Москвич» отстал. «Мерс» свернул на Морскую.
Не доехав до Театральной, «мерс» свернул на заправку, затем проехал до Римского‑Корсакова и остановился. Его хозяин прогулочным шагом направился к Консерватории. Спустя некоторое время мимо стоящей машины прошел человек. Обогнув «мерс» спереди, он невзначай заглянул внутрь и очень удивился. Впрочем, удивление на его лице не отразилось…
«…После чего, грубо нарушив правила, под красный сигнал светофора, с резким набором скорости объект миновал перекресток. Ввиду угрозы расшифровки преследование было прекращено. Объект потерян… 
…Приняв по радиостанции информацию о потере объекта, проследовал по улице Садовой до пересечения с Невским проспектом. После обнаружения следующей в сторону Адмиралтейства автомашины „Мерседес‑320“, госномер…, начал преследование… На улице Римского‑Корсакова у дома №… автомобиль совершил маневр для парковки на стоянку. Установил, что водитель находился в машине один. Объект „Шаман“, вероятно, покинул машину ранее…» 
Из рапорта. 

Глава четырнадцатая

От «Маяковской» Даша решила пройтись пешком. Троллейбусы прочно вросли в «пробку», да, в общем‑то, и прогуляться было приятно. На людей посмотреть, себя показать. Голубые шортики, голубая короткая майка, плетеные «греческие» сандалии без каблуков. С такими ногами, как у Даши, можно и без каблуков ходить: и длина подходящая, и икры подтянутые, крепкие. В общем, ни один встречный мужик мимо нее взглядом не проскочит… Солнышко светит, травка на газонах зеленеет, и визит в налоговую увенчался успехом. Еще бы! Альбина не зря назначила ее главным бухгалтером. Львиную часть работы тянет, конечно, не Даша Герасимова, а ее замы, прожженные и всезнающие тетки с двадцатилетним стажем. Но разве может сравниться их искушенный взгляд из‑под очков с небесной чистотой и невинностью синих Дашиных глаз? Да любая инспекторша (не говоря уж об инспекторах!) на второй минуте разговора видит в ней не злостную укрывательницу налогов, а почти что родную дочку. А если где какая ошибочка вкрадется, то, ясное дело, не по злому умыслу, а по молодости да неопытности. Тут же «милой Дашеньке» все растолкуют, покажут и, по ходу дела, выправят. И никаких штрафных санкций и дополнительных проверок, хотя три четверти оборота фирмы идет «по‑черному». А что делать? Особенности национального бизнеса!
Из‑за пешей прогулки Даша к пяти опоздала и вошла в Наташин двор в пять минут шестого. И сразу увидела странную троицу: двое парней ведут под руки женщину. Странность была в следующем: парни были одеты сравнительно прилично, а женщина выглядела настоящей бомжихой… Наташа не привыкла лезть в чужие дела и, скорее всего, просто вошла бы в подъезд, выкинув необычную компанию из головы. Но вдруг она узнала в парнях вчерашних знакомцев: Николая и Славу.
«Вот козлы!» Обида всколыхнулась с новой силой.
Несмотря на веселый тон сегодняшнего разговора с Юрой, вчерашнее вовсе не казалось ей забавным. Что могли сотворить с ней, ошалевшей от афродизиака, эти сраные сатанисты – даже представлять не хочется. И все на глазах у Юрки! А то и при его участии! И теперь эти твари волокут куда‑то другую женщину!
Даша колебалась не больше пары секунд. Когда сатанисты втащили бомжиху в подъезд, Даша выждала минуты три и последовала за ними. Страха она не испытывала: у нее был пистолет.
Войдя в подъезд, Даша услышала, как где‑то наверху остановился лифт. Лязгнула дверь.
Воспользоваться лифтом девушка не рискнула, поднялась пешком. Кабина стояла между последним и предпоследним этажами.
Сначала Даша спустилась вниз. Две квартиры. Одна заколочена, у другой – россыпь звонков. Даша сунула руку в сумочку и нажала на кнопку с табличкой: «Общий».
Дверь тут же распахнулась.
– Ну наконец‑то! – воскликнула тетка, габаритами схожая с бегемотихой.– Сколько можно… – Она осеклась и уставилась на Дашу.– Ты не из «аварийки»?
– Нет, я из компании «Тефаль». Вы не хотите…
– Иди отсюда, девочка,– мрачно сказала тетка.– Не до тефалей нам. Говнищем всю кухню залило.
– Извините.
Дверь захлопнулась. Вряд ли братки‑дьяволопоклонники без помех миновали этакий кордон.
Этажом выше на площадке спала кошка. Увидев Дашу, она тут же сиганула вниз по лестнице. Сомнительно, что, испугавшись девушки, она проигнорировала бы компанию, которую выслеживала Даша. Тем не менее она поднялась наверх. Тоже две двери. На парадные входы не похоже. Звонков нет, саму площадку покрывает толстый слой пыли. Свежих следов не заметно. Кроме кошачьих. Непонятно.
Даша подумала немного, потом спустилась на пол‑этажа. Точно! Сбоку от лифта, вровень с полом – большое окно с треснувшим стеклом. Открытое окно.
Даша выглянула в него и обнаружила полуметром ниже ржавую кровлю. Стараясь не греметь, Даша спустилась вниз, осмотрелась и заметила откинутый люк.
Ступая очень мягко и аккуратно, Даша подобралась поближе.
– Не надо, пожалуйста, ну пожалуйста, не надо, ну пожалуйста… – ныл на одной ноте хриплый женский голос.
– Заткни ей рот! – послышался деловитый мужской.
Николай!
– А чем?
Слава!
– Да хоть ее трусами!
– Не надо, пожалуйста, не надо, пожалуйста… А‑а‑а! – вопль оборвался, перешел в глухое мычание.
Даша наклонилась, заглянула внутрь. Захламленный чердак. На полу, в пыли и паутине – скорчившаяся голая женщина. Руки ее связаны за спиной и прикручены к лодыжкам.
– Значит, разбегаешься и бьешь вот сюда,– Николай пихнул носком туфли женщину в живот, чуть ниже пупка.
– Сюда? – Славик тоже толкнул носком живот женщины.
Несмотря на жару на Плятковском – тяжелые высокие ботинки.
– Угу…
Даша вытащила пистолет и сунула его сзади под ремень шорт.
– Давай,– кивнул Николай.
– Стоять! – Даша соскочила вниз.
Оба сатаниста испуганно вздрогнули, но, увидев, что, кроме девушки, им никто не угрожает, переглянулись. Плятковский нагло ухмыльнулся и шагнул к связанной Свете.
– Отойди от нее! – дрожащим от ярости голосом крикнула Даша.
– А то что? – Слава ухмыльнулся еще наглее.
– Отойди!
– Я же говорил, она к нам еще придет,– заметил Николай.
Света глядела на неожиданную спасительницу округлившимися от ужаса глазами, пыталась что‑то сказать, но из заткнутого рта выдавливалось только мычание.
Слава оглянулся на Николая – тот спокойно наблюдал за происходящим, предоставив действовать Плятковскому. Славик оскалился еще шире.
– И что ты мне сделаешь? Сиськой зашибешь?
Он не спеша двинулся к Даше, и, как только оказался достаточно близко, Даша метнула ему в лицо сумочку и ударила ногой. Она целила в пах, но Слава прикрылся и Дашина пятка угодила ему в бедро. Скорее от неожиданности, чем от самого удара, Слава потерял равновесие и грохнулся на пол. Впрочем, он тут же вскочил.
– Ну, бля!..
– Я сказала: стой!
Щелчок предохранителя.
Раскрытая сумочка валялась в пыли. Ее содержимое рассыпалось, зато в Дашиной руке блестел никелем пистолет.
– Не выстрелишь,– не очень уверенно проговорил Слава.
То, что у Даши оказалось оружие, подняло ее статус в глазах адепта сатаны сразу на три ступеньки вверх.
– Запросто,– ледяным голосом процедила Даша.– Лег на пол, руки…
Она забыла о Николае. Тот тихо стоял поодаль, молча, всем своим видом демонстрируя миролюбие. Его интеллигентная физиономия ввела Дашу в заблуждение. И напрасно.
Брошенная доска угодила ей по пальцам. Даша вскрикнула. Она не выпустила пистолет, но и Слава не упустил возможности. Предназначавшийся Свете удар в живот достался Даше. В глазах ее почернело. Дашу согнуло пополам, вырвало. Слава без труда отобрал у нее оружие – девушка не могла сопротивляться. Она ничего не видела и не слышала, кроме боли. На тренировках ее никогда не били так…
Сквозь боль и серую вату пробился хрип. Наверное, ее собственный…
– Ах ты овца! – Слава подскочил сзади, захватил руки, рванул за косу, вздернув Дашину голову вверх.
Главная боль собралась в жгут, сконцентрировавшись в животе. Вся остальная боль казалась почти незаметной.
Хрупая мусором, к ней приближался Николай. Скорбное, сосредоточенное лицо. Дашин пистолет он засунул под ремень. Предводитель сатанистов не выглядел агрессивным. Наоборот, он сочувствовал Даше, понимал ее боль, готов был помочь, разделить… «Я твой друг! – читалось в его глазах,– единственный надежный друг!»
Даша понимала: верить нельзя. Но так хотелось верить! Ей было так плохо! Невозможно плохо!
Черные печальные глаза успокаивали Дашину боль. Николай что‑то говорил – слов она не понимала. Да и не обязательно было понимать…
Внезапно Николай замолчал и отвернулся. Боль тут же нахлынула с новой силой: в животе, в вывернутых руках…
Зато она услышала грохот шагов наверху, по крыше, а потом в квадратную дыру люка ловко, не коснувшись ни лестницы, ни краев, спрыгнул Юра.
Даша увидела, как лицо его исказила мгновенная вспышка ярости… Вспыхнула и исчезла. Даша почти физически ощутила, как ее друг обуздал эмоции, сконцентрировался… Смешно сказать, но она даже слегка позавидовала ему. Матвеева тренировал сам Зимородинский. А Зимородинский воспитывал не бойцов, а воинов.
Юра увидел Дашу случайно. Входя во двор, уловил периферическим зрением движение на крыше, поднял глаза и к немалому своему удивлению обнаружил вылезавшую на крышу Дашку.
Первым его порывом было немедленно окликнуть подругу. Но что‑то в пластике ее движений удержало Матвеева от окрика. А еще через мгновение ему уже стало интересно: что это вдруг Дарья полезла на крышу? Не очень‑то на нее похоже…
Он уже вылезал из окна на кровлю, когда услышал Дашкин крик…
Юра мгновенно оценил ситуацию. Связанная Светка на полу, Слава, держащий Дашу, Дашин пистолет, торчащий за поясом Николая. Увидел, взвесил, как опытный шахматист оценивает расположение фигур на чужой доске,– и уверенно двинулся вперед.
– Стой! – выкрикнул Николай, направив на Матвеева Дашин пистолет.
Юра даже не замедлил шага.
Грохнул выстрел.
Мигом раньше Матвеев прыгнул в сторону, даже не прыгнул, а акробатическим колесом крутанулся вперед – влево, и газовый заряд ушел мимо. Николай дернулся следом, бабахнул еще раз и опять промахнулся. Слава отпустил Дашу, кинулся к валявшейся на полу доске. Николай выстрелил еще раз – и опять мимо. Юра уже был рядом с ним. Тычок в челюсть – и лидер сатанистов рухнул на колени. Нога Матвеева описала короткую дугу – и Дашин пистолет вылетел из пальцев Николая. Юра стремительно развернулся. На него, замахиваясь доской, мчался Слава. Матвеев успел перехватить запастья Плятковского, использовал момент инерции от собственного разворота и разгон набежавшего противника: доска полетела в одну сторону, а Слава, закрученный волчком, как в рок‑н‑ролле, замахал руками и влепился в балку. Юра не дал ему возможности очухаться. Разбег, прыжок… Даша увидела, как ножницами мелькнули в воздухе Юрины ноги, голова Славы дернулась от сокрушительного удара, а сам он, взметнув клубы пыли, опрокинулся навзничь.
Даша почувствовала себя отомщенной.
Удавка свистнула в воздухе. Юра инстинктивно присел и черный волосяной шнур лишь ожег его ухо.
Николай выругался. Он редко промахивался. Бросок был отработан до автоматизма. Уже не рассчитывая накинуть удавку на шею, лидер сатанистов ударил, как хлыстом, целя свинцовым грузилом в лицо Матвеева. Юра выбросил руку, рванул – и удавка оказалась у него, а Николая швырнуло вперед. Лидер сатанистов просеменил по мусору, выпустил удавку, с трудом удержался на ногах… и бросился к открытому люку на крышу. Секунда – и Николая уже не было на чердаке. Грохот подошв по жестяной кровле – и только его и видели.
Юра не погнался за ним.
– Дашка, ты как?
– А сам ты как думаешь? Хреново,– опираясь на его руку, девушка поднялась, сплюнула горечь, задрала рубашку: на животе розовое пятно. Точно синяк будет. Но внутри вроде бы ничего. Терпеть можно.
– Откуда кровь?
– Что? А, эта? С руки.
Доска поцарапала пальцы.
Даша заправила рубашку. Наклонилась поднять пистолет, охнула – в животе всколыхнулась тупая боль. Юра подхватил ее.
– Ничего,– успокоила Даша.– Я крепкая. Иди, женщину развяжи.
– Кто тебя бил? – не обратив внимания на ее слова, жестко спросил Матвеев.
– Я говорю: женщину развяжи!
Юра подошел к Свете, выдернул кляп. Девушка жадно задышала… и тут же закашлялась. Юра распутал ее руки. Что‑то лицо знакомое… Где он ее видел?
– Ноги сама развяжешь,– бросил он и подошел к Славику.
Сатанист валялся в отрубе. Или притворялся… Ну, это легко проверить. Юра подобрал обломок какой‑то деревяшки и треснул Славика по голени. Тот вскрикнул и разлепил веки.
– А ну встал,– негромко произнес Матвеев.
– А пошел…
Юра расчетливо пнул его в разбитое ухо.
Короткий вопль.
– Я сказал, встать,– совсем тихо велел Юра.– Это он тебя ударил?
– Он.
Цепляясь за балку, Славик кое‑как поднялся.
Подошла Даша. Выражение лица ее друга совсем не понравилось девушке.
– Юра, не стоит,– проговорила она обеспокоенно.
– Стоит,– процедил Матвеев.
Деревяшка со свистом рассекла воздух. Хруст переломившегося дерева смешался с хрустом сломанной ключицы.
Славик взвыл. Его ненавидящий взгляд прыгал с Юры на Дашу.
Юра отшвырнул обломок.
– Надо бы тебя добить,– спокойно произнес он.
От его взгляда Славик попятился, прижался к скату крыши. Ненависть вытеснил страх. Он даже боль перестал чувствовать.
– Где ее одежда? – спросила Даша.
– Чего?
– Где? Ее? Одежда? – отчеканила Даша.
– А… Там,– Плятковский махнул было рукой, но скрючился от боли в сломанной ключице.
Холодная ярость Матвеева ушла. Он брезгливо поглядел на бывшего приятеля, повернулся и пошел за Дашей.
«Ну, Колька, ну козел! – злобно подумал Славик.– Просто взял и бросил, маг хренов! Взял и свалил!»
Переадресовав свою злобу лидеру, Плятковский действовал инстинктивно. Николай далеко, а Матвеев – рядышком. Славик очень хорошо запомнил Юрины глаза, когда тот сказал: «Добить…» И ведь вполне мог проломить Славе башку, интеллектуал хренов. Вполне мог…
Света сидела на грязном полу и ревела. Ноги ее по‑прежнему оставались связанными. Даша отыскала сумочку, маникюрными ножницами кое‑как перестригла шнур.
– Отвернись,– велела она Юре, заметив, что тот пристально разглядывает девушку.
Матвеев фыркнул.
Тощее, грязное, покрытое синяками существо. Волосы в паху слиплись от какой‑то дряни, волосы на голове, серые от пыли, свалялись в колтун, морда исцарапана… Где он ее все‑таки видел?
– Отвернись!
Даша помогла Свете надеть одежду. Одежда – громко сказано. Лохмотья бомжовские. И запах соответствующий. Надо же! Превратить себя, женщину – в такое!
«Не она, а ее превратили,– поправила себя Даша.– Себя вспомни!»
Полтора года назад две молоденькие девушки, Даша и Ира, по наивности связались с сектантами из «Свидетелей Апокалипсиса». И оглянуться не успели, как оказались за колючей проволокой армейской части в далекой от Северной столицы Республике Коми. Там на них и наткнулись Ласковин с Вошем, явившиеся, чтобы обломать «свидакам» козлиные рожки. Обломали – и рванули с ревом и грохотом на угнанной «бээмпэшке», прихватив по доброте сердечной и двух землячек. А заглянули бы друзья в другой домик – и остались бы Ира с Дашей в комяцком поселке, плели бы кружева, запивали черный хлеб холодной водичкой и молились по девять раз в день далеким американским «апостолам». И выглядела бы Даша ничуть не лучше, чем эта заморенная жертва сатанистов. Может, поэтому Даша и прониклась таким сочувствием к незнакомке, что потащилась за ней на чердак?
– А с этим что? – Юра мрачно взглянул на Плятковского, забившегося в щель под краем крыши.– Может, ментам сдать?
– Да ну его,– пренебрежительно сказала Даша.– Дрянь. Пачкаться еще…
– Ты, слушай меня… – процедил Матвеев, останавливаясь в двух шагах от съежившегося Славика.– Еще раз увижу – пришибу! Усек?
Плятковский проворчал что‑то.
– Не слышу?
– Да… – пробормотал Славик.
Плечо болело зверски, аж тошнило от боли.
«Убью суку»,– подумал он, глядя на собственные пыльные ботинки, сам не зная, кого он имел в виду: Матвеева, Светку, Николая или всех сразу.

Глава пятнадцатая

Даша вытерла пол, выкинула вонючую тряпку в ведро, вымыла руки.
Юра топтался в коридоре, не зная, чем себя занять.
– Пойду, взгляну, как они там,– сказала Даша.
Спасенная девушка лежала в треугольной ванной под холмами зеленоватой пены. Голова – на белой непромокаемой подушке, глаза закрыты.
– Я дала ей успокоительное,– сказала Наташа.– Наверное, зря.
– Почему? – Даша присела на край ванны.
Отмытая от грязи, спасенная девушка выглядела очень даже ничего. Только худенькая, как цыпленок,– кожа да косточки. Раньше Даша думала, что бедняжке лет двадцать пять, но теперь стало ясно, что девчонка значительно моложе. Вряд ли старше самой Даши.
– Мне кажется, она беременна,– сказала Наташа.
Даша сунула руку в пену, пощупала живот. Девушка шевельнулась, но глаз не открыла. Выпуклости не замечалось. Какая там выпуклость – позвоночник нащупать можно!
– Я вообще‑то не акушерка,– проговорила Даша с сомнением,– но на беременность не похоже. Разве что совсем ранний срок.
– Может быть,– согласилась Наташа.– Это скорее интуиция.
– А что вы ей дали?
Наташа показала упаковку.
– Ну, это ничего,– успокоила Даша.– Видите, противопоказаний при беременности нет. Обойдется. Наталья Тимуровна, я в коридоре убрала, но, боюсь, ее одежда годится только на тряпки. Вы не дадите ей что‑нибудь, в чем можно будет ее отвезти? Я потом постираю и привезу. Дома‑то я найду ей прикид. Мы примерно одного роста…
– Нет,– сказала Наташа.
Даша удивленно посмотрела на нее.
– К Альбине ты, Дашенька, ее не повезешь! Во‑первых, девочка больна. Во‑вторых, судя по твоему рассказу, девочка попала в дурную компанию. Очень возможно, что она – наркоманка. Возможно, что она связана с торговлей наркотиками. Возможно, что ее захотят вернуть обратно или просто убить. А вы, три женщины…
– Ага! – сердито сказала Даша.– А вы – одна. Вам, значит, не опасно?
– Меньше! – Наташа улыбнулась, прикоснулась к Дашиному плечу.– Милая моя, я – жена Андрея Ласковина. Ты знаешь, чем он занимается?
– Догадываюсь,– буркнула Даша.
– Однажды вышло так, что в этот дом пришли бандиты. Когда Андрея не было. И Андрей поклялся – не мне, а себе,– что больше этого не произойдет никогда. Поэтому, Дашенька, эта квартира – не квартира, а неприступный замок! – Наташа засмеялась.– И еще: стоит мне снять телефонную трубку – и через две минуты тут будет полная лестница охранников в бронежилетах. Но главное даже не это.
– А что?
– Андрюшу в городе знают.
Девушка в ванне застонала, дернулась, Наташа положила ладонь ей на лоб, и девушка успокоилась.
– Видишь ли, Дашенька, если кто‑то меня обидит – Андрей не простит. В этом доме, Дашенька, бывали разные люди. В том числе и те, кого я предпочла бы никогда не встречать. Люди, которые ворочают миллионами долларов, люди, у кого на совести – человеческие жизни… И я видела, что они ведут себя с Андреем очень и очень осторожно. Так что и ты мне поверь: этой девочке лучше и безопаснее остаться здесь. Убедила?
– Да.– Даша встала.– Я сейчас съезжу, привезу ей что‑нибудь.
– Вот еще! – отмахнулась Наташа.– Мы с ней тоже почти одного роста. А мой гардероб уж наверняка побольше твоего. Лучше скажи, нет ли у вас с Альбиной хорошего и не болтливого врача для этой бедняжки?
– Есть,– кивнула Даша.– Замечательный такой дедушка. Лоб потрогает, и уже легче становится. Сейчас я за ним съезжу.
– Только вместе с Юрой,– уточнила Наташа.– Мне так спокойнее.
– А кто вам поможет ее перенести? – Даша кивнула на лежащую в ванне.
– Справлюсь как‑нибудь. Я Андрея таскала, а он, знаешь ли, потяжелее этой худышки.
Николай стирал пленки. Ему было ужасно жалко: лидер сатанистов любил свою коллекцию. Он любил смотреть на свои деяния. Прокручивая пленки, он как будто снова окунался в таинство жертвоприношения, ощущал на затылке дыхание Господина. Уничтожать эти записи – все равно что поэту сжигать свои стихи. Можно написать другие, но этих уже не будет никогда. Николай с трудом справился с искушением: не стирать, а увезти куда‑нибудь за город, зарыть, спрятать… Нет, нельзя! Если его арестуют, начнуть избивать – он может проговориться…
Николай очень боялся боли. Он тщательно это скрывал: для настоящего сатаниста боль – наслаждение. Причиняя боль другим, Николай чутко прислушивался к себе: не произойдет ли долгожданной перемены? Но нет. Другие – это одно, а сам Николай – совсем другое. Если бы нож кромсал его собственное тело, лидер сатанистов точно так же выл бы и вопил, как его жертвы. Это было обидно. Недостойно. Может быть, когда его удостоят следующего посвящения, Николай избавится от гнусного недостатка. Но пока приходится учитывать свою уязвимость.
Без пленок против Николая у ментов ничего нет. Никаких доказательств. Со свидетелями Дефер обещал разобраться. За своих – Плятковского и Кошатника – Николай спокоен. Они будут молчать – оба и в крови замазаны, и помнят: предать Николая – значит предать Сатану. Адепты первого Посвящения еще не знают, что ложь и предательство – заслуга перед Господином. Правда, предавать тех, кто стоит на следующей ступени,– нельзя. Но лишь потому, что без них ты сам не сможешь перейти в следующий Круг, еще ближе к Господину. В общем, свои болтать не будут.
Но если коллекция Николая попадет в чужие руки – всё. Тут уж никакие связи не помогут. Дефер совершит обряд отторжения – и Шаман умрет в страшных муках. Как умер у него на глазах один из лидеров низших Кругов, Асфомат. Выблевал на кафель собственные внутренности и сдох. А Николай и еще четверо низших лидеров смотрели и запоминали.
Николай взял напильник и принялся водить по лезвию жертвенного кинжала, морщась от противного скрипа. Несколько минут – и острое, как скальпель, лезвие стало тупым, как столовый нож. Николай повесил затупленный кинжал на стену и взялся за следующий. Интересно, где болтается Кошатник? Третий день не звонит…
Как оказалось, добрый доктор Айболит – Марк Моисеевич – жил совсем рядом, на Маяковского.
Даша и Юра съездили за ним. Толстый, седой, действительно излучающий уверенность и спокойствие доктор тщательнейшим образом осмотрел девчушку и опасных для жизни патологий не нашел. Отметил, что девушка крайне истощена. Что имеются механические повреждения сфинктера прямой кишки, вероятно, связанные «с нетрадиционными способами совокупления». Но все ее болезни можно и нужно вылечить. Что же касается беременности, то – да, совершенно очевидно. И срок не такой уж маленький, недель десять – двенадцать. И лично он, Марк Моисеевич, не видит противопоказаний для естественных родов. Сердце у будущей матери отличное, а оставшегося времени достаточно, чтобы будущую маму откормить.
Это было сказано в присутствии больной. Но, выйдя из комнаты, он настоятельно рекомендовал Наташе, которая была представлена «родственницей», самым тщательным образом проверить состояние плода. Есть основания полагать, что больная употребляла наркотики. И еще он настоятельно советует показать больную психиатру. К кому обратиться, он тоже может порекомендовать. Выписав ворох рецептов, доктор оставил телефон и уточнил, что звонить ему можно в любое время суток, без всякого стеснения. Особенно же если у больной начнется «ломка».
Получив причитающееся вознаграждение, доктор отбыл. Зевающего Юру тоже отправили домой, а Даша осталась.

Глава шестнадцатая

Приближенные называли его – Он. Остальные, а таких были тысячи, называли Великого архимага Черного Храма множеством разных имен, потому что и обличий у Великого архимага было множество. Иначе и быть не могло. Оставаясь одновременно и видимым, и незримым, он один связывал в единую сеть десятки жрецов, сотни адептов, а через них – тысячи примкнувших, сочувствующих, интересующихся, тех, кого адепты высших посвящений, не разделяя, пренебрежительно называли быдлом.
Среди низших многие даже и не подозревали, что их имена уже внесены в файлы Черного Храма Сатаны. Они называли себя «язычниками», «тантристами», «жрецами Светозарного» и другими красивыми словами. Очень многие, подобно древним орфикам и пифагорейцам, именовали себя эзотериками, то есть «допущенными внутрь Круга», в отличие от экзотериков – «оставшихся снаружи». Скажи таким, что их ритуалы тщательно разработаны адептами Тьмы, не поверили бы ни за что. Но тем не менее это было именно так, хотя зачастую даже лидеры групп были искренне уверены в том, что проповедуют какой‑нибудь «Путь тринадцатилепесткового лотоса».
Быдлу сбывали литературу, амулеты, «воду бессмертия» и «талисманы силы». Быдло уверяли, что Православная Церковь узурпировала магическую власть, что христианство – религия рабов, да и все прочие религии суть обман ради власти и денег, а мудрый человек не станет лизать задницу боженьке. Затем некоторым, наиболее подходящим, поясняли, что настоящую свободу может дать только настоящий Владыка. Тот, которого даже христиане называют «Князем мира сего».
Умным говорили о философии, глупой шпане – о силе и безнаказанности. Жадным – о деньгах, похотливым – о сексе, пытливым – о древнем знании. При этом «домыслы» о кровавых жертвоприношениях и унижающих достоинство шабашах отвергались с презрением. Дескать, если какие‑то психи поджигают церкви и паскудят могилы, это еще не значит, что они сатанисты. Совсем наоборот. А настоящий сатанист слишком себя любит, чтобы нарушать Уголовный кодекс. Профессиональные социологи и психологи из числа жрецов лепили и сгружали эти байки в Интернет, формируя «позитивный фон» для вербовщиков.
И это было правильно, ведь, с точки зрения дьявола, ложь – заслуга. Главной же ложью был тезис о свободе «входа‑выхода». У тех, кого, после предварительной обработки, отбирали для черной мессы и кому уже в процессе ритуала открывалась часть правды, выхода уже не было. Точнее, их было два: в действующие адепты или, если адепта из кандидата получиться не могло,– в жертвы. Последних не обязательно убивали на алтаре меж черных свечей. Кандидатов, выказавших психическую неустойчивость или излишнюю мягкость, ненавязчиво наводили на мысль о «спасительном» самоубийстве. Это был расходный материал.
Настоящих жрецов, сильных телом и умом, не боящихся крови, мистиков и практиков, Черному Храму удавалось воспитать чрезвычайно редко. А уж таких, кто приобретал в процессе служения сверхъестественные способности, или, еще реже, обладал ими изначально, вообще насчитывались единицы. И Великий архимаг в число этих немногих не входил, хотя принадлежал к семье, ведущей происхождение от настоящих манихеев. Увы, колдовской дар, как правило, передается через поколение. А то и через два… Конечно, Архимаг владел разными приемами: мог показать фокус или отвести глаза. Мог понравиться или, наоборот, внушить страх. Но у него не было ни дара ясновидения, ни умения читать мысли, ни других крайне полезных способностей. Зато от отца, который мог многое, архимагу достались опыт и широкие связи. И нерушимый авторитет. При этом, в отличие от отца, сын мог запросто входить в церковь и демонстрировать свое благообразное лицо на телеэкране, не боясь, что умеющие видеть опознают в нем беса. А это значило, что архимагу никто не помешает достичь вершин светской власти.
Собственно, он уже достиг немалого. Благодарность партийных бонз и чиновных политиков, которых снадобья Черного Храма превращали в сексуальных террористов, была конкретна и материальна. Власть и деньги. Сверху и снизу. Но когда все нити собираются в одних руках, рукам этим становится очень и очень нелегко. Вдобавок, всегда существует опасность, что по одной из этих нитей проворный враг может добраться до самого верха. Именно поэтому первое, чему учили на всех уровнях сатанинского посвящения,– подгнившие нити обрубать немедленно и безжалостно! До сих пор защитный механизм срабатывал. И Великий архимаг не видел причин, по которым и в этот, тысячный, раз система защиты не сработает так же хорошо. Великий Архимаг был реалистом и математиком в большей степени, чем магом.
– Дефер ручается за него,– сказал Мучников.– Он говорит: Шаман – избранник Господина. Его вера искренна, и удача ему неизменно сопутствует.
– Дефер любит говорить красиво,– архимаг поморщился.– Когда Шаман у тебя на даче зарезал Суржина, это тоже была удача?
– Строго говоря, да. Сатана заманил Врага в ловушку и отдал в руки преданных. Разве не так?
– Логика Дефера мне понятна,– кивнул архимаг.– Но с точки зрения безопасности организации этот эпизод был нежелателен. И вред его не искупается благом истинного жертвоприношения. Я уж не говорю о том, что Суржин контролировался лично мной, а тот, кто его заменит, может оказаться вне влияния.
– Сатана позаботится о нас и нашей силе,– высокомерно изрек Мучников.
– Сатана ни о ком не заботится, Сворд,– холодно произнес Великий архимаг.– И мне это известно лучше, чем тебе или Деферу.
«Разве в противном случае он не одарил бы меня способностями к колдовству?» – продолжил архимаг мысленно.
Мучников молчал. Он не умел читать мысли. И превращать использованный чек в двадцатидолларовую бумажку. Зато он умел отлично ладить с правительственными чиновниками, поскольку всегда с большой точностью угадывал пороки собеседника и то, что он, собеседник, желает получить и услышать. Мучникову не было нужды превращать десять рубей в сто долларов, он мог без особого труда добиться перевода на подконтрольный счет значительно большей суммы. А деньги, в конечном счете, решают все. Деньги и люди. «Кадры», как любил говорить один из клиентов Храма, некогда бывший кандидатом в члены ЦК КПСС.
– Активизируй все контакты,– произнес архимаг.– Поставь под контроль все связи Шамана, все его окружение. При малейшей утечке действуй безотлагательно и средств не экономь. На удачу и помощь Господина особенно не рассчитывай. На этом поле Владыка Тьмы – не единственный игрок. Не забывай об этом! И, пожалуйста, соразмеряй действие и значимость объекта. Убирая следы – не наследи опять. Не обязательно сразу резать глотку. Сначала раздави психологически, дай объекту возможность показать свою неполноценность и суицидальность – и его смерть будет воспринята естественно и не привлечет внимания. Даже если самоубийств будет дюжина.
– Дюжина самоубийств все равно привлечет внимание,– возразил Мучников.– Вспомните дело Всадника.
– Во‑первых, внимание привлекает дюжина однотипных самоубийств,– наставительно произнес архимаг.– А во‑вторых, Питер – не Кемерово. Масштабы совсем другие. В общем, действуй, а не просто надейся на удачу!
Архимаг поднялся и выпрямился, словно на плечах его был не светло‑коричневый «клубный» пиджак, а шитая серебром черная мантия.
Мучников, мгновенно угадав перемену статуса собеседника, мягко опустился на колени.
Когда адепт высшего посвящения Сворд поднялся с колен, он снова превратился в бизнесмена Мучникова, который, крепко пожав руку хозяина кабинета, вышел в приемную. Попрощавшись с секретаршей, Мучников легко сбежал вниз по лестнице, отдал охраннику пропуск, миновал галерею и вскоре сидел в своей машине, последовательно набирая телефонные номера. Через полтора часа девяносто процентов агентуры Сворда в различных организациях и учреждениях получили список имен и тем, при упоминании которых кем бы то ни было следовало незамедлительно поставить в известность лидера. Защитный механизм Черного Храма Сатаны заработал в полную мощь.

Глава семнадцатая

Юра думал долго. Целую ночь. И утро. Обидно, что посоветоваться было не с кем. Зимородинского нет в городе, Ласковина – тоже. Отец… Для него все проблемы сына – детские забавы. Оставался Федька, но какой из Федьки советчик. Даша? Дашину точку зрения он уже знает: не тронь дерьмо – и вонять не будет. Но Юра так не привык. Это во‑первых. А во‑вторых, он понимал, что Николай вовсе не шут гороховый, как считает Дашка. Если эти придурки еще кого‑нибудь обидят, виноват в этом будет он, Юра. Потому что знал, но ни хрена не сделал.
А что он может? Отловить Славика, припугнуть: мол, завязывайте со своими сатанинскими играми, иначе… А что – иначе? Что он может противопоставить сатанистам? Ничего. Даже Федька мог бы больше. Бандитами своими припугнуть, например. Тем более, Николай явно намекал: они – не сами по себе, а часть большой организации. Взять хотя бы эту дурацкую анкету.
Любопытства ради Юра порылся в Сети, поискал сатанистские сайты. Сайтов было – как грязи. Причем с дурацкими рассказиками и мутной философией соседствовали подборочки из прессы, где прохаживались насчет попов. Дескать, воры они, гомосеки, водку жрут и прихожан по башке лупят. Причем статьи были, скорее всего, правдивые, а не высосанные из пальца. И вывод сам напрашивался: каков раб, таков и господин. Юру, правда, на такое не купишь. Это все равно, что обсирать Зимородинского и весь его стиль потому, что его ученик Плятковский лупит девушек. В общем, тусовка поклонников сатаны не уходила в глухую защиту, а смело и метко била вразрез.
Читать их было намного интереснее, чем православный журнал, который попался Юре в руки год назад. Честно говоря, журнал тот он вообще не смог читать: скучно. А эти ребята не грузят, а хохмят. И язык понятный, свойский. Не столкнись Юра с сатанистами лоб в лоб… Это как мать говорит: хочешь узнать, кто твоя девушка, загляни к ней в гости. Если в комнате у нее грязь и срач, значит, и сама такая. Хотя вот у Дашки в комнате, например, Ирка убирается…
Юра поймал себя на том, что мысли его перескочили на более приятное, и заставил себя вернуться к прежней теме. Сатанисты по жизни активны, а не пассивны. Николай со Славкой тоже, скорее всего, просто отсиживаться не будут. А если они сделают встречный ход? Например, заявят в милицию, что он их избил. А что, побои налицо. Был же прецедент: Герку Вилькевича в подворотне прихватили двое. Герка им навешал, а те – в травмпункт, а потом – в милицию. И попал бы Герка лет на несколько, если бы сэнсэй не выручил. А если самому пойти в милицию? Свидетели‑то есть. Даша, потом – герла эта заморенная, которая у Натальи Тимуровны отлеживается…
Юра думал долго, зато, когда надумывал – действовал быстро. Решил, встал и пошел.
В милиции было прохладно и грязно. Бродили какие‑то личности. Юра сунулся в окошко дежурного, сказал: хочет сделать заявление. По поводу насилия.
– Ага! – Дежурный заинтересовался.– Явка с повинной?
– Нет, это не я.– Юра покачал головой.
– Свидетель, что ли? – Интерес дежурного сразу ослаб. Он чиркнул что‑то в журнале.– Третий этаж, вторая дверь налево, старший лейтенант Непалкин.
Из‑за двери доносились недовольные голоса. Матвеев заглянул внутрь. В открытое окно било солнце. С ним безуспешно боролся вентилятор. Игнорируя жару, трое мужчин что‑то оживленно обсуждали. Вернее, не что‑то, а очередной проигрыш «Зенита». Все трое были огорчены.
– Здравствуйте. Простите, а старший лейтенант Непалкин?..
– Я,– отозвался самый молодой из тройки, чье лицо украшали маленькие светлые усики, а торс – желтая несвежая рубашка, перехваченная ремнями. На ремнях этих крепилась подмышечная кобура, но даже пистолет не придавал старлею грозный вид.– Чего тебе, парень?
– Хочу сделать заявление. О секте поклонников сатаны.
– О чем, о чем? – удивился Непалкин.
Матвеев повторил.
– Не пройдет,– сказал старший лейтенант.– У нас, как ты знаешь, свобода совести. Кому хочешь, тому и поклоняйся, парень. Хоть сатане, хоть хрену с вазелином.– Подумал немного и оживился: – Может, ты хочешь сообщить о противоправных деяниях группы граждан, объединившихся с целью отправления культа?
– Да.
– Ты – потерпевший?
– В смысле?
– Тебя избили, обокрали, совершили насилие?
– Пытались.– Юра усмехнулся. Он понял, чего хочет старший лейтенант.– Я отбился. Но я знаю, например, девушек, которым защититься не удалось.
– И они готовы дать показания?
– Возможно…
– А возможно, и нет,– подытожил старший лейтенант.
– Эй, Непальцев! – крикнули из коридора.– Ты на обыск едешь? Машина ждет.
– За Непальцева – сразу в глаз! – отреагировал старший лейтенант.– Поеду! Момент… Значит так. Алик,– обратился он к бритому наголо человеку,– дай заявителю бумагу и ручку! А ты… Как тебя зовут?
– Юра.
– А фамилия?
– Матвеев.
– Так вот, Юра Матвеев, бери ручку и изложи все, что знаешь. Но результатов не обещаю. Хотя… – Он подвинул к себе телефон, набрал номер.– Шура! Тут у меня парнишка сидит. С материалом про сатанистов… Давай, подъезжай. Нет, меня не будет. Алик будет… Дождется… Все, долгих лет! С тебя пузырь!
– Через полчасика приедет корреспондент,– сообщил старший лейтенант Славе.– Расскажешь ему все, как есть. Пускай печатает. Будем бороться с врагом методами гласности. Все, мужики, я поехал.
– Вернешься? – спросил тот, кому поручили Юру.
– Часам к пяти.
– А с ним как? – кивок в сторону Юры.– Оформлять?
– Пусть сначала заяву напишет, а там посмотришь! И чтобы Шурикову водку без меня не жрать!
С этим пожеланием старший лейтенант покинул кабинет. Ушел и третий. В кабинете остался только бритый Алик.
Он порылся в столе, надыбал лист бумаги. Долго искал ручку. Задел вентилятор, выругался. Нашел ручку, но выяснилось, что ручка не пишет.
– Посиди,– распорядился и ушел.
Юра повернул к себе вентилятор. Подобрал с пола слетевшую бумажку. «Отдельное поручение». Внизу кто‑то пьяно заорал. Шлепок – и вопль прервался. Вернулся Алик. С ручкой.
– Пиши,– сказал он.– На имя начальника. Вот образец.
Образец принадлежал перу некой женщины, которая жаловалась на грубое обращение мужа. Заявление имело вид заслуженный. Судя по всему, на нем сравнительно недавно раскладывали закусь.
Бритый Алик уселся за стол с противоположной стороны, закурил, повернул к себе вентилятор, подумал немного и повернул его еще раз, чтобы попадало и на Юру тоже.
Написать заявление оказалось не так‑то просто. Первый лист Матвеев испортил. Получил второй. Дело было закончено примерно через час. Юра описал все, что видел, включая загипнотизированных девушек, черную мессу на Смоленском кладбище, омоновцев, драку на чердаке. Вручил Алику.
Тот прочел, почесал череп, спросил:
– Так ты ему что, кость сломал?
– Угу.
– Ну молодец! Надо будет глянуть, что там из травмы пришло… Так. Вот что, парень… Про ОМОН… Ты их запомнил?
– Конечно!
– Забудь. А остальное… Пистолет у твоей подружки с лицензией?
– Да.
– Нормально. Возьми еще лист. Бери ручку и пиши, что я продиктую. И лоб не морщи, понял? Из твоей писанины хороший прокурор тебе срок лет на пять оформит…
Только они закончили – вошел корреспондент. Словно за дверью ждал. Молча выставил на стол литровую бутыль «Смирнова». Алик поглядел сквозь нее на солнце, взболтнул, удовлетворенно кивнул и спрятал бутыль в сейф.
– Знакомьтесь,– сказал он.– Юра Матвеев, знаток сатанистов. Александр Уряшинцев, корреспондент газеты «Полностью засекречено». Забирай его, Шурик, и общайтесь на здоровье.
– А как же… – начал Матвеев.
– Все нормально. Ты свои установочные данные написал? Написал. Не боись, вызовут. Гуляй пока.
– Пошли, пошли! – подтолкнул Юру нетерпеливый корреспондент.– Ты пиво пьешь?
– Нет. У меня режим.
– Зря. Много теряешь в жизни. Все равно пошли, куплю тебе чего‑нибудь. Жара, блин, как в Африке!
С корреспондентом Юра расстался аж через четыре часа. Проворный Шурик вытряс из него всю историю с подробностями, трижды бегал звонить, «чтобы держать руку на пульсе». Трижды поил Матвеева кофе, накормил вкусным обедом, помимо «сатанинских историй» поинтересовался его личной жизнью, планами на будущее… В заключение пообещал, что на днях с Юрой свяжется, покажет материал «для согласования». На этом и расстались.
Юра из автомата позвонил Даше. Секретарша сказала:
– Ее нет.
– Майка, а где она? Она мне ничего не передавала? Это Матвеев.
– Ничего не передавала. А где – не знаю. Альбина ее уже час ищет.
– То есть?
– Она в банк поехала. Часа три назад. Давно уже должна была вернуться.
– С деньгами поехала? – насторожился Юра.
– Да нет. За справкой. Непонятки…
– Ладно, Майка! Я еще позвоню.
Следующий номер, который он набрал, был номером Ласковина.
– Это Юра. Наталья Тимуровна, у вас все в порядке?
– Да,– чуть удивленно ответила Наташа.– Девочка спит.
– А Дарья, случайно, не у вас?
– Нет. А что?
– Потерялась где‑то.– Юра выдавил смешок.– Ладно, Наталья Тимуровна, если появится, скажите, что я ее искал.
Он повесил трубку и задумался. Пропажа Дашки ему совсем не понравилась. «Ладно,– успокоил он себя.– Дарья – девушка самостоятельная, деловая. Найдется».
– Юрий Матвеев?
Юра быстро обернулся. Перед ним стоял высокий господин в светлом костюме. Холеная бородка, запах хорошего одеколона. В общем, респектабельного вида мужчина.
– Да, это я.
– Меня зовут Николай Иванович. Нам нужно поговорить.
– Я не нуждаюсь в работе и ничего не покупаю! – ответил Юра, тут же с опозданием сообразив, что уличный коммивояжер вряд ли может знать его имя.
– И тем не менее нам нужно побеседовать. Пойдемте в машину. У меня там кондиционер, кстати! – Мужчина улыбнулся.
Юра не сдвинулся с места.
– О чем мы будем говорить? – довольно грубо спросил он.
– Об одной вашей знакомой.
– О которой именно? – небрежно спросил Юра, хотя внутри у него все похолодело.
– Вот об этой.
В руке мужчины появилась фотография. А на фотографии крупно – лицо спящей Даши.
Юра схватил мужчину за руку:
– Где она? Что с ней?
– Отпусти немедленно! – повелительно произнес высокий.
В его голосе было что‑то, заставившее Юру разжать пальцы.– Даша у нас. А вот что с ней будет – зависит от тебя.
– У кого это «у нас»? – с вызовом спросил Юра.
– А ты еще не понял? – Высокий усмехнулся и поправил перстень.
И Юра понял.
Темно‑серый «лексус» с затемненными стеклами свернул в Саперный переулок и остановился. Они вошли в подъезд. Мужчина шел впереди. Юра мог бы вырубить его одним ударом, но знал, что не ударит. И высокий тоже это знал.
Широкая дверь, обшитая черной кожей.
– Заходи! Люцифер, фу!
Здоровенный ротвейлер, с рыком летевший на Юру из противоположного конца коридора, остановился с большой неохотой, уставился на гостя. Коричневые навыкате глаза выражали крайнюю степень подозрения.
– Сюда.– Мужчина распахнул дверь.
Просторная темноватая комната. Одна стена увешана плакатами и фотографиями. На всех фотографиях – хозяин. Рядом с какой‑нибудь знаменитостью. Большинство – звезды эстрады, но немало и политиков. Причем самого разного толка. Субчик соседствовал с Неврозовым, а Баркасов – с Осиновским. Стена символизировала принадлежность хозяина к сильным мира сего. Однозначно, как сказал бы еще один политический деятель, также представленный на фото. Противоположную стену занимал огромный старинный шкаф, а в простенке между окнами стоял телевизор с экраном метровой ширины.
– Присядь.– Хозяин указал на стул.
Ротвейлер тоже уселся в трех шагах от гостя. Юра физически чувствовал его взгляд. Матвеев испытывал странное чувство. Не страх, а какую‑то сосущую безнадежность.
– Придется подождать,– сказал хозяин.– Посмотри пока кино. Тебе будет полезно.
Зажужжал мотор, черные портьеры на окнах сдвинулись. Комната погрузилась в темноту, и тут же ярко вспыхнул экран телевизора.
Съемка была любительская. Редкий соснячок, край песчаного берега… Но это – на заднем плане. Впереди – крупно – искаженное от страха лицо парня чуть помладше Матвеева. Вздувшиеся жилы на тонкой шее, поперек горла – багровая полоса. На мокрой блестящей коже – крупные насосавшиеся комары. Камера отодвинулась. Стало видно, что парень голый и привязан проволокой к сосновому стволу.
Внезапно перед камерой появился еще один человек, придвинул лицо к объективу. Николай!
– Отец мой Сатана! – произнес лидер сатанистов нараспев.– Тебе посвящаю кровавую жертву сию! – Он поднес к губам изогнутый нож.– Жертва крови и плоти да приблизит час твоего торжества!
Он замолчал. Послышался сиплый вопль привязанного. Николай повернулся к жертве.
– Кричи,– сказал он ласково.– Тебе легче, и мне веселее…

Глава восемнадцатая

– Дашенька, вы меня не узнаете?
Крупный, полный, хорошо одетый мужчина. Из тех толстяков, которых лишний вес не портит, а скорее наоборот. Этакий Винни Пух ростом метр восемьдесят с обаятельной улыбкой доброго весельчака.
– Извините? – Даша его не помнила, но отшивать не стала. Выпуклые карие глаза незнакомца глядели на нее без тени похотливости. Открытый дружеский взгляд.
– Нас Альбина знакомила,– проговорил мужчина чуть виновато, словно это он, а не Даша, проявил забывчивость.– Я – Вячеслав Сергеевич. Сеть магазинов «Русская кожа в Баварии». Вспоминаете? – спросил он с надеждой.
– Что‑то припоминаю…
«Русскую кожу» она помнила, мужчину – нет.
– Ну вот видите! – Толстяк искренне обрадовался.– Знакомое лицо! Как у Альбиночки дела? Договорилась со голландцами?
– Пока нет,– ответила Даша.
Осведомленность Вячеслава Сергеевича ее слегка удивила. Переговоры со голландцами Альбина не афишировала.
– Это временное,– заверил Вячеслав Сергеевич.– Наша фирма – в их совете акционеров. Мы будем всячески содействовать нашим партнерам. Охотно угостил бы вас ужином, Дашенька, но, к сожалению, спешу. Вы маршрутку ждете, Дашенька? А я на машине, кстати. Могу подвезти, если по дороге? Вам куда?
– На Петроградскую,– машинально ответила Даша.
– А я к себе, на Крестовский,– обрадовался Вячеслав Сергеевич.– Поедемте! – И бережно, но решительно подхватил Дашу под руку. Пахло от него хорошим лосьоном и дорогой кожей. Запах, который всегда нравился Даше.
Ого! Черный «мерс». Тонированные стекла, породистый глянец лака.
– Сюда, Дашенька! – Вячеслав Сергеевич распахнул заднюю дверцу, сам, обойдя машину, сел рядом.
– Здравствуйте,– сказала Даша водителю, брюнету с курчавой бородкой.
– Здравствуйте! – В зеркальце над лобовым стеклом сверкнула белозубая улыбка.
Шея водителя густо заросла волосом.
– Поехали, Ахур,– деловито распорядился Вячеслав Сергеевич.
«Мерседес» плавно тронулся с места.
– Дашенька, я чувствую: вы – человек, ценящий прекрасное. Хотите покажу вам одну любопытную вещицу? Недавно приобрел…
– Только никаких подарков! – с улыбкой предупредила Даша.
– Ну что вы, милая моя! – Круглое лицо Вячеслава Сергеевича озарилось улыбкой.– Мы же с вами не настолько знакомы, чтобы я позволил себе подобное. Вот вы меня даже не узнали! – Толстяк добродушно засмеялся, порылся в кармане, достал мешочек из алого бархата, развязал и выкатил на ладонь красный прозрачный камень размером с голубиное яйцо.
– Это что, рубин? – не очень уверенно спросила Даша.
– Отнюдь нет. Гранат. Но редчайшего оттенка.
Он поднял ладонь на уровень собственных глаз.
– Вы только взгляните, Дашенька, какая причудливая игра света!
Даша, прищурившись, посмотрела на камень, увидела его отражения в глазах Вячеслава Семеновича. Неожиданно эти отражения увеличились, слились с камнем, на Дашу надвинулся один огромный пламенеющий красным глаз – и она потеряла сознание.
Даша очнулась. Сначала она почувствовала запах. Очень неприятный и очень знакомый. Не вспомнить. Такое ощущение, что кто‑то рылся у нее в памяти и все перемешал. Девушка приоткрыла глаза – и тут же прищурилась: прямо в лицо бил белый неестественный свет. Секундой позже она ощутила холод. Сначала – спиной. Потом – всем телом. Даша попробовала перевернуться набок. Не получилось. Удалось лишь повернуть голову. Рядом с Дашей, на соседнем столе, обитом серой оцинкованной жестью, лежал труп молодой девушки. Ее светлые волосы в беспорядке рассыпались по столу, а голова вздернута продетым в гортань стальным крючком. От подбородка вниз, через грудь и брюшину, шел продольный разрез, причем края его были аккуратно зафиксированы для свободного доступа в грудную и брюшную полости. Судя по состоянию кожи, труп относительно свежий, но запах, естественно, присутствовал.
«Я – в морге,– подумала Даша.– И жива. И те, кто меня привез сюда, знают, что я жива. Мертвых не привязывают к столу».
Даше не так давно исполнилось девятнадцать, но ее жизненного опыта хватило бы на вдвое больший срок. Ума и хладнокровия тоже хватало. Вскрытое тело ее ровесницы, уложенное рядышком, по замыслу привязавших Дашу к столу, должно было повергнуть ее в шок и сломить ее волю. Наверное, так бы оно и вышло. Если бы Даша когда‑то не училась на медсестру.
Всплыло в памяти круглое добродушное лицо Вячеслава Сергеевича.
«Вляпалась, как дурочка!» – обругала себя Даша.
Что ж, оказывается, предупредительный толстячок, так хорошо осведомленный о делах фирмы, о ней, Даше, знает далеко не все. Например, не знает, что у нее – диплом хирургической медсестры.
Даша неожиданно для себя разозлилась. И даже чуть‑чуть согрелась от этого. Страх прошел. Самое страшное с ней уже произошло. Когда они с Иркой чуть не потеряли самое главное. Себя.
Их вытащили. Должно быть, Бог тогда позаботился о двух глупых девчонках. Позаботится и сейчас. Ей не посмеют причинить вреда! Кому угодно, только не ей!
– Проснулась, красавица? – произнес рядом приятный баритон.
Даша быстро повернула голову и увидела чернявого «водителя». Рядом с ним возникла круглая физиономия Вячеслава Сергеевича.
– Ага! – удовлетворенно проговорил толстяк, опустил руку на Дашин лоб, крепко прижал ее голову к столу.
Даша зажмурилась – свет бил прямо в глаза.
Толстяк пальцем оттянул Дашино веко, хмыкнул.
– Смелая девушка,– одобрительно изрек он и убрал руку.– Ахур, друг мой, выключи люстру.
Лампы погасли.
– Смелая девушка,– повторил толстяк.– И неглупая. Знаешь, почему ты здесь?
Даша молча мотнула головой. Молча, потому что боялась: голос дрогнет. Не столько от страха, сколько от холода. А на улице жара под тридцать… Схватить насморк в такую жару…
– Видишь, Ахур, она нас не боится. А может, мы – маньяки? – произнес Вячеслав Сергеевич с добродушным смешком.– Не веришь? Правильно. Мы не маньяки. Хотя мой друг Ахур,– кивок в сторону черноволосого,– большой затейник, когда дело касается молоденьких девочек и… – толстяк сделал интригующую паузу и подмигнул: – …мальчиков.
«Затейник» широко улыбнулся.
«А красивый мужик! – возникла у Даши совершенно неуместная мысль.– Только очень волосатый. Как шимпанзе».
– Не стану врать, что желаю тебе добра,– сказал Вячеслав Сергеевич. Словно невзначай, он начал расстегивать Дашину блузку.– Я никому не желаю добра. Мои американские друзья дали мне имя – Дефер. Ты ведь знаешь английский, зайка? – Его пальцы уже гладили Дашину грудь, теребили сосок. Пальцы были теплые и умелые.– Ты незаурядная девочка,– продолжал толстяк (брюнет за его спиной ослепительно улыбался).– Я сожалею, что ты – не одна из нас.
– Пока! – черноволосый красавец Ахур поднял палец.
– Может быть,– согласился Дефер.– Мы никого не принуждаем.
– Мы просто предупреждаем,– певучим баритоном поддержал брюнет.
Рука толстяка нежно ласкала Дашин живот.
– Но не следует нам мешать,– произнес Дефер ласково.
Пальцы его правой руки перебирали волоски на Дашином лобке, а в левой появился скальпель.
Даша напряглась…
– Не следует,– повторил толстяк и убрал правую руку.
Скальпель мелькнул в воздухе – и Дашины кисти освободились.
Она немедленно села и застегнула блузку.
Трудно сказать, чего она стеснялась больше,– обнаженной груди или лилового синяка на животе.
– Может, и ноги отвяжете? – сердито спросила она.
– Может быть.– Толстяк провел ладонью по Дашиному бедру, покрытому пупырышками «гусиной кожи».
Даша подавила желание сбросить его руку.
Черноволосый Ахур шагнул к столу с другой стороны, дотронулся до Дашиной шеи. Вот его руку Даша перехватила и яростно вдавила большой палец в болевую точку. Черноволосый даже не попытался освободиться, наоборот, улыбнулся еще шире. Боль, похоже, доставляла ему удовольствие.
«Точно, псих!» – подумала Даша.
А вот толстяк на психа не похож.
– Я жду! – высокомерно произнесла Даша.– Что вам нужно?
– Минутку, царевна,– проворковал толстяк.– Ах, какой материал! Верно, друг мой?
– Несомненно! – Брюнет облизнул ярко‑красные губы.– Может?..
– Нет! – отрезал Дефер.
Даша вздрогнула. Голос Вячеслава Сергеевича, до этого мягкий, как бархат, неожиданно стегнул кнутом.
Брюнет вырвал руку – Даша его особенно и не удерживала – и шагнул назад.
В руке Дефера появилась цветная фотография.
– Дашенька, посмотрите хорошенько. Вам знаком этот человек?
Даша взяла фото. Качество было так себе, но изображенного на нем Даша узнала. Николай. Сатанист держал в руках стальной шампур, а на шампуре… Человеческое сердце.
Даше стало по‑настоящему страшно, даже пот выступил на лбу.
Она подняла глаза: Вячеслав Сергеевич смотрел на нее. И он чувствовал ее страх.
– Таких, как он, Дашенька, в городе десятки, сотни,– ласково произнес Дефер.– Цена им – грош. Вы, Дашенька, лично для меня намного дороже. Но вы пока не наша, Дашенька. А он – наш. Наш грош, Дашенька. А наше мы никому не позволим трогать.
Он помолчал немного, предоставив девушке возможность обдумать его слова, затем продолжил:
– Я многое могу, Дашенька! Например, могу сделать так, чтобы вы забыли и его, и меня. И ваше согласие мне не требуется. А могу сделать так, что вы вообще забудете, кто вы и откуда.
– Меня будут искать! – возразила Даша.
– Возможно. Но вряд ли найдут. Вы, Дашенька, уснете и проснетесь в каком‑нибудь турецком борделе. В полной уверенности, что находитесь там уже года три. И зовут вас не Даша Герасимова, а, скажем, Галя Семеняка.
Чернявый Ахур хохотнул.
– Нет,– задумчиво проговорил толстяк.– Для борделя вы, Дашенька, слишком хороши. Скорее, это будет гарем какого‑нибудь африканского или арабского шейха… Я мог бы прилично заработать на этом теле, Дашенька! – Дефер легонько похлопал девушку по животу.– Но я не жадный. И вы мне симпатичны. Я не буду стирать вам память. И подставлять вашу нежную мышку черному жеребцу. Вы будете помнить все, Дашенька. Вы – умная девушка. И сами поймете, что можно, а что нельзя. Предупреждений больше не будет. Это – последнее. Вы понимаете меня, Дашенька?
– Вы меня запугиваете? – Дашин голос, несмотря на все ее усилия, дрогнул.
– Запугиваем? – Дефер ласково улыбнулся.– Запугивать… Такое доброе слово… Вы прелесть, Дашенька. Вы чуточку испугались. Это вам даже к лицу. Нет, Дашенька, мы не запугиваем. Мы предупреждаем. У нас такие возможности, Дашенька, что даже турецкий бордель может показаться недосягаемой мечтой.
Ахур откашлялся.
– Давай я покажу ей, Дефер? – предложил он, но толстяк пропустил реплику мимо ушей.
– Он,– Дефер щелкнул по фотографии Николая,– жалкий маленький червячок. А мы – Мастера! Я чувствую, Дашенька, вам ничего не надо показывать. Вы меня понимаете, Дашенька… – Дефер взял ее лицо в ладони (Даша не могла даже пошевельнуться) и прошептал, глядя ей прямо в зрачки:
– Я – смерть, Дашенька.
И девушка потеряла сознание.

Глава девятнадцатая

«Благословен тот, кто разбрасывает врагов своих, ибо они сделают из него героя – проклят тот, кто творит благо глумящимся над ним, ибо будет презираем!»
Великие слова Черной библии, подчеркнутые жестким ритмом Черного металла, пронзали Славу насквозь. Сдвинутый до отказа регулятор громкости, содрогающиеся от басов колонки… Вытянув ноги и прислонившись спиной к стене, Слава Плятковский чувствовал, как пульсирует в костях могучий ритм и растворяется боль в загипсованном плече. Великий Ла Вэй, постигший мудрость Господина, лежал у него на коленях…
«Так ненавидь же врага своего от всей души и от всего сердца… Кто подставляет другую щеку – тот трусливая собака…»
– Я убью его! – выкрикнул Слава.
Рев колонок проглотил его крик.
– Я его убью! Ты слышишь меня?!
Ухмыляющийся дьявол с огромного плаката на стене ухмыльнулся еще шире. Дьявол не верил ему.
Слава отбросил Черную библию – серые, размноженные на ксероксе странички, полез в стол. В коробочке осталось три таблетки. Слава проглотил все три, жадно запил остатками пива.
Листочки рассыпались по полу.
«То, что вы здесь увидите, не всегда будет вам по вкусу. Но, главное,– вы увидите!»
– Я видел, видел! – заорал Слава, срывая голос.– Мне всё по вкусу, всё! Дай мне власть, ты, рожа козлиная!
Дьявол качнул тяжелыми скрученными штопором рогами. Слюна и кровь текли у него из пасти. Ни хрена он не дал! Ни хрена!
– Почему? – взвыл Слава и пнул плакат. Острая боль пронзила сломанное плечо. Слава сел на пол и заплакал. Музыка ревела и визжала десятками голосов.
«Как ни стучите в двери – не отворится вам, поэтому выбейте дверь сами!» – было написано на листке. А на другом: «Каждый человек является богом, если признает себя таковым!»
– Я бог! – крикнул Слава.– Я – бог! – заорал еще раз с ожесточением.– Да, да, да!!!
Дьявол с глумливой ухмылкой глядел на него сверху.
И Слава вдруг успокоился. Ум его очистился от обиды и обрел кристальную чистоту.
– Что я должен сделать, чтобы стать свободным? – шепотом спросил он.
И дьявол, который не слышал воплей, услышал его шепот. Козлиные челюсти щелкнули.
«Избавься от нее!» – сказал дьявол.
– От кого? – спросил потрясенный Слава.– Кого я должен убить?
«Любовь,– пророкотал дьявол.– Иди и убей!»
Слава поднялся, ухватившись здоровой рукой за край стола, шагнул вперед, почти уткнувшись носом в черную, лаково блестящую морду.
– Кого? – выдохнул он в ощеренную пасть.– Кого убить?
«Ты знаешь»,– прошептал дьявол.
– Кого я люблю? – Слава нахмурился.
Сначала он подумал о Светке, но сразу понял – не она. Светка сейчас была ему противна. Затем он вспомнил о родителях, но прислушался к себе и осознал, что родители ему совершенно безразличны. Тогда кто?
Слава перебирал в памяти своих знакомых. Бывших одноклассников, приятелей, подружек… Нет, никого из них он не любил. С тех пор, как Слава пришел в Сатане, у него не осталось друзей… Или?.. Внезапно он почувствовал: вот оно! Нашел! Ликование охватило его!
– Я знаю, знаю! – закричал он.– Ты видишь?
«Да, придурок! – одобрительно проворчал дьявол.– Ты догадался. Ну? Что ты стоишь? Иди и сделай!»
– Я сейчас! – радостно крикнул ему Слава.– Я мигом!
Он бросился на кухню, схватил первый попавшийся нож и выбежал из квартиры, не выключив музыки, даже не заперев дверь… Он очень спешил, очень!
«Только бы она была дома»,– думал Слава, вихрем сбегая по лестнице.
Рука больше не болела. Слава чувствовал себя легко и свободно, и это было доказательством того, что он – прав. Сильно и уверенно он нажал на кнопку звонка. И конечно, она была дома. Конечно, она открыла ему. А как же иначе, если его направлял Сам!
– Ой! – вскрикнула она радостно.– Слава! А что у тебя с рукой? Ты что, руку сломал?
Желтые взлохмаченные волосы торчали во все стороны. Васильковые глаза глядели с испугом на гипс. Она даже не заметила ножа в левой руке Плятковского.
– Да заходи ты, чего стоишь? – Оксанка шагнула назад.
Короткое платьице, исцарапанные коленки, тонкая, как стебелек одуванчика, шейка. На миг Слава усомнился. Неужели от этого маленького существа зависит его будущее? Что она для Господина? Может, Слава ошибается?
«Нет,– прошептал дьявол.– Это она. Убей любовь. Убей эту девочку! Убей ее, а потом трахни! И ты станешь богом!»
И сомнения исчезли.
Слава шагнул вперед, схватил девочку больной рукой и занес нож.
Она еще не понимала.
– Слава! Ты что делаешь? Отпусти! – В васильковых глазах испуг и непонимание.– Отпусти! Тебе же больно!
Плятковский замешкался: выбирал, куда нанести удар…
Должно быть, у него в глазах появилось что‑то такое… И Оксана поняла!
Пискнув, она рванулась, пальцы Славы соскользнули, зацепили тонкое платье, треснула ткань, нож мелькнул в воздухе… и воткнулся в стену.
Оксанка, оставив ему клок сарафана, бросилась в комнату.
– Стой! – взревел Слава.– Стой! Куда?
«Не уйдет! – шепнул дьявол.– Она твоя! Я отдал ее тебе!»
Слава влетел в комнату, увидел девочку, увидел, как мелькнули ее загорелые ноги, когда она вскочила на подоконник.
– Ах ты дрянь! – заорал он, услышал хруст росших под окном жасминных кустов, ринулся вперед, одним махом перелетел через окно и приземлился на траву.
Оксанка с визгом мчалась прочь – только пятки мелькали. Ничего не видя, кроме этих пяток и яркого пятна сарафана, Слава огромными прыжками несся за ней. Даже со сломанной ключицей он бегал намного быстрее…
– Стой! – закричал кто‑то. Слава не услышал. Он уже почти догнал ее, споткнулся, потеряв несколько метров, наддал…
– Стой, сказано! – Кто‑то схватил его за гипсовую повязку.
Слава, не глядя, пырнул ножом, почувствовал, как нож воткнулся во что‑то упругое… В голове вспыхнуло, и мир угас.
– Ну ни хрена себе! – Омоновец яростно пнул бесчувственное тело.– Отморозок хренов!
Его напарник подобрал согнувшийся от удара нож.
– Говно сталюга,– сказал он со знанием дела.
– Говно‑то говно, а без броника пропорол бы за милую душу! – резонно отметил первый.
Слава ничком лежал на земле. Из рассеченной головы сочилась кровь. Перепуганная десятилетняя девочка в разорванном платье дрожала и всхлипывала в объятьях незнакомой пожилой женщины. Вокруг постепенно собиралась толпа.
– Маньяк,– уверенно сказал кто‑то.
– Давай, вызывай наряд,– сказал первый омоновец, недовольно оглядевшись. Не будь вокруг народа, он бы вломил этому психу так, что мало не показалось бы. Едва на пику не посадил, козел! Ладно, еще успеется.
– Эй, погодите! – пропыхтела, выбираясь вперед, старуха с накрашенными губами.– Товарищ милиционер! Я его знаю! Я Караскина Глафира Захаровна. Мне ваш офицер еще задание дал – за ним следить! Он на наркомафию работает!
– Кто? Офицер? – равнодушно спросил омоновец. После трех лет службы он уже ничему не удивлялся.
– Почему офицер? – удивилась старуха.– Этот! Плятковский! А офицер мне номер оставил. Звонить.– Старуха показала клочок бумаги.
Второй омоновец поглядел.
– А, наш номер! – проговорил он.– Точно наш. А этот – вроде прокурорский… Слышь, Клим, а мы с тобой, выходит, жирную птичку словили. Может, позвонить?
– Ловят триппер,– буркнул Клим.– Я этой птичке крылышки‑то пообломаю,– пообещал он вполголоса.– Дай только в машину закинуть…
Логутенков узнал о задержании Плятковского только через шесть часов. А сам Плятковский, доставленный в отделение в бессознательном состоянии после оказания ему первой помощи в дежурной больнице, четыре часа провалялся на полу в «обезьяннике», ожидая, пока за ним приедут из следственного изолятора. Однако прибывшая за Плятковским машина отвезла его не в изолятор, а в специальную «нервную» клинику на Васильевском острове. На психиатрическое освидетельствование. Озадаченный Логутенков узнал, кто выписал направление на психиатрическую экспертизу, позвонил коллеге домой и поинтересовался: какого дьявола тот лезет в чужое дело?
– Твое, что ли? – удивился коллега.– А я откуда знал? Между прочим, меня твой друг попросил, Величко.
Величко, заместитель районного прокурора, действительно был другом Логутенкова. Но связаться с ним Логутенкову не удалось. Величко уехал на выходные из города, причем отключил мобильный телефон. Была у него такая привычка.
Логутенков не успокоился и позвонил в клинику, где ему сообщили, что побеседовать с больным Плятковским следователю нельзя, так как последний в очень тяжелом состоянии.
– Мальчик сильно избит! – довольно агрессивно заявил дежурный врач.– Ваша работа?
Логутенков бросил трубку.
В происходящем без труда прослеживалось вмешательство чьей‑то волосатой лапы. И как назло – вечер пятницы. Озадачить Онищенко? Черт! Онищенко же отстранен от работы! Подумав, Логутенков сделал единственное, что мог сделать: позвонил «убойщику» Филькину. И с удивлением узнал, что старший лейтенант находится в реанимационном отделении госпиталя ГУВД на Северном проспекте, и состояние больного оценивается как крайне тяжелое.

Глава двадцатая

Кассета кончилась, и сразу же, неожиданно, вспыхнул свет. Юра вздрогнул.
– Понравилось кино?
Это был не хозяин квартиры, другой. Круглолицый толстяк с короткой стрижкой. Черная рубаха, светлая цепь на жирной груди, широкая добродушная улыбка.
Юра молчал.
Толстяк потрепал по холке ротвейлера, уселся в кресло, развернулся к Юре.
– Так понравилось кино?
– Нет! – отрезал Матвеев.
– Наверное, ты думаешь, что так делать нельзя, да? – участливо спросил толстяк.
– Да, нельзя! – с вызовом произнес Юра.
Ротвейлер зарычал, толстяк шлепнул его по морде.
– Можно, Юра. Можно все, что ты можешь. А если не можешь, то нельзя. А теперь скажи: можешь ли ты бороться с Николаем?
– Он – псих!
Толстяк засмеялся.
– А я? – поинтересовался он.– А этот господин? – кивок на возникшего в дверях хозяина.
Юра молчал.
– Меня зовут Дефер,– сообщил толстяк.– Знаешь английский?
– Достаточно.
– А ты назвал себя – Титан, верно? И нам это понравилось. Титан – это сила. Я – титан. Действующий титан. Квинтэссенция силы. А что есть квинтэссенция силы? Знаешь, что такое квинтэссенция?
– Знаю.
– Так что такое квинтэссенция силы?
– Власть?
«О чем мы говорим?» – подумал Юра.
– Смерть.– Дефер сжал кулак.– Только смерть, друг мой, властна надо всем. Значит, что есть самое ценное?
– Смерть?
– Жизнь! Только жизнь, друг мой. Поэтому мы, мастера, берем себе самое ценное. Но, как ты понимаешь, жизни бывают разные. Моя. Твоя… И ее!
Толстяк вынул из кармана конверт и вытряхнул на колени Юры сложенную пополам фотографию. Вскрытый труп девушки.
Юра похолодел.
Лица не было видно и он подумал: Даша!
– Разогни,– посоветовал Дефер.
Даша была на второй половине. На таком же столе. Невредимая.
У Юры задрожал подбородок.
– Смерть,– сказал толстяк,– бывает разная. Ты понимаешь меня, мальчик?
Юра кивнул.
– Мы – хозяева смерти. Наш Господин дал нам власть над ней. Поэтому мы делаем, что пожелаем. И никто не может нам помешать. Потому что помешать нам – это значит помешать нашему Господину. А кто ему может помешать? – Он сделал паузу.– Ты думаешь – Бог?
Юра ничего не думал в этот момент. Совсем ничего.
– Думаешь – Бог,– уверенно произнес Дефер.– Но ты видел фильм. Николай – мелкая рыбешка. Таких, как он,– сотни. Но он – наш. И ему тоже дарована власть от Господина. Поэтому он делает то, что ему нравится. И Бог не может ему помешать. Бог! А ты, дурачок, думаешь, что ему помешает милиция! – Дефер рассмеялся, и хозяин квартиры тоже присоединился к нему.– Милиция! – толстяк хлопнул в ладоши.– Милиция у нас в кармане. И милиция, и ФСБ, и все они! – Широким взмахом Дефер указал на стену с фотографиями.– Конечно, не лейтенанты и майоры, а генерал‑майоры и генерал‑лейтенанты. Ты можешь написать хоть сотню заявлений. И сотня майоров и лейтенантов может устроить на нас охоту. Но… – Дефер многозначительно поднял палец.– Сверху скажут «Фу!» – он погладил ротвейлера,– и свора отправляется обратно в псарню! Если бы ты, мальчик, не поторопился махать кулаками, то когда‑нибудь ты пришел бы к нам. Все сильные когда‑нибудь приходят к нам. Но ты оказался слабым. И упустил свой шанс! – Дефер развел руками.– И теперь ты уже никогда не будешь сильным! Мне жаль тебя. И мне жаль твою девушку! А теперь иди. Мне больше нечего тебе сказать.
– Вы ее отпустите? – спросил Юра с надеждой.
– Наверное,– весело произнес Дефер.– Ты можешь на это надеяться. Можешь надеяться, что мы тебя не тронем. Надеяться, что мы не тронем ее. Может быть. Если вы больше никогда не попадетесь нам на глаза. Если вы забудете о нас, то мы, может быть, тоже забудем о вас. Навсегда.– Толстяк рассмеялся.– Или только на время. Иди, мальчик. Ты мне больше не интересен. Я оставляю тебе надежду. И жизнь. На время, конечно. Или навсегда! – Он снова засмеялся.– А фото возьми. На память!

Часть третья
ИНТЕРЕСЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ И ЛИЧНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

Глава первая

В маленьком кафе было всего три столика. Юра прошел к свободному, в уголке, напротив выходящего на Садовую окна. Тяжело опустился на стул. Подошла официанточка, профессионально улыбнулась приятному молодому человеку. Юра некоторое время глядел на нее, не врубаясь…
Официанточка (фартук, бант, карточка на острой грудке – «Лида») нетерпеливо цокнула каблучком.
– Что будете заказывать?
– А‑а… – Юра посмотрел на свои руки и убрал их со стола – руки дрожали.– Кофе,– сказал он.– Крепкий и сладкий. Сто коньяку. Бутеброд с сыром.
Официанточка удалилась, игриво покачивая попкой. Напрасно. Юра даже не взглянул ей вслед.
Что делать? Что? Спрятать Дашку? Но остаются еще родители… Он сам… Кадры из фильма плыли у него перед глазами. Развороченная грудная клетка, алая пузырящаяся жижа, хлюпающий звук, вырезанное сердце в окровавленных пальцах…
Что делать, Господи? И никого нет, ни Ласковина, ни Михалыча. И сказать кому‑то – страшно. А если узнают?
Кофе был хороший, а коньяк – дрянь, но какая разница.
В кафе вошел мужчина, огляделся и направился к столику Матвеева.
Юра напрягся было, но тут же успокоился. За двумя другими столиками располагались парочки, а он – один.
– Не занято? – вежливо спросил мужчина. Брюнет. Аккуратная стрижка, серая хорошая рубашка, мобильник на поясе.
– Да, пожалуйста.
Появилась Лида. Выслушала заказ, засмеялась в ответ на какую‑то шутку черноволосого, удалилась.
Юра отпил из рюмку.
– Хороший коньяк? – спросил мужчина.
– Так себе.
– Нехорошо.– Мужчина покачал головой.– Продавать несовершеннолетним некачественные спиртные напитки – двойное нарушение закона. Согласен со мной, Юрий?
– Что? – Матвеев поднял глаза. До него медленно доходило: темноволосый обращается именно к нему. И при этом знает, как его зовут. Нахлынул страх: опять? Но нет, этот человек выглядел… по‑другому.
– Меня зовут Александр Германович, Юра,– сказал мужчина.– Ты пей, не стесняйся. В семнадцать эта штука тоже снимает стресс.
– Я не… – Юра понял, что сказать ему нечего, и замолчал.
Александр Германович глядел на него. Внимательно, терпеливо, выжидающе. Матвеев вдруг понял: ему очень хочется довериться этому человеку. Но молчал.
– Наломали вы дров, Юра… – задумчиво сказал мужчина.– И что бы вам не подождать пару дней? Или хотя бы не вмешиваться…
– Они бы покалечили Светку,– машинально ответил Юра.
– Вы думаете, что вам удалось ее спасти?
– Мы ее спрятали.– Ответ прозвучал не слишком уверенно.
– И где же?
Юра мгновенно насторожился, и его собеседник тут же это понял.
«Проверяют,– подумал Матвеев.– Двух часов не прошло, а уже проверяют».
– Ладно,– пригубив кофе, произнес мужчина.– Представимся по всей форме.
И развернул удостоверение. Ненадолго, но достаточно, чтобы Матвеев успел прочитать.
– Управление по защите Конституции? – тихо проговорил Юра.– Это что, ФСБ?
– Это Управление по защите Конституции. Вам достаточно знать, Юра, что мы способны вам помочь. И поможем, если вы согласитесь помочь нам.
– А если не соглашусь? – зачем‑то спросил Матвеев.
«Майор Александр Германович Дугин».
«Майоры могут нас выслеживать»,– сказал Дефер.
Может, случайное совпадение?
– А если я не соглашусь?
– Мы все равно постараемся вам помочь,– серьезно ответил его собеседник.– Но тогда это будет значительно труднее.
Юра задумался. А потом понял, что Дефер просто не оставил ему выбора. Или всю жизнь дрожать от страха за себя и родных, или один раз рискнуть. Неужели тот толстяк решил, что Матвеев – трус? Если бы не Дашка…
Собеседник терпеливо ждал. Он не выглядел физически сильным, хотя и хилым тоже не казался.
«Интересно, как чувствуешь себя, зная, что за тобой – Государство? – возникла у Юры неожиданная мысль.– Хотя какое у нас теперь государство. Ворюги одни».
– Что от меня потребуется, если я скажу: да?
– От вас потребуется содействие,– терпеливо произнес Александр Германович.– И откровенность.
Если бы майор Дугин начал Юру убеждать, уговаривать, тот, может быть, и не решился бы. Но Александр Германович поглядел на Юру с сочувствием и даже отвел взгляд, словно не желая влиять на самостоятельность решения.
– Да,– наконец выдавил из себя Матвеев.– Да, я согласен.
– Я рад! – Александр Германович улыбнулся.
Юра неуверенно улыбнулся в ответ.
– Сейчас мы расстанемся с вами ненадолго,– деловито произнес майор,– и встретимся снова, вот по этому адресу.– Он быстро написал что‑то на салфетке.– Через сорок минут. Это недалеко. Запомнили?
– Да.
Александр Германович скомкал салфетку и спрятал в карман.
– Идите, Юра. Коньяк допивать не обязательно.
– А вы? – забеспокоился Матвеев.
– А я еще некоторое время посижу здесь.
– Но… – Юра набрался решимости и твердо произнес: – Я бы хотел иметь дело только с вами, Александр Германович.
– Разумеется,– кивнул тот.– Ровно через сорок минут. До свидания.

Глава вторая

Было уже одиннадцать вечера, когда Юра закончил. Принтер выдал последнюю страницу, Матвеев взял всю стопочку и понес на кухню.
Александр Германович сидел на табуретке и курил. Негромко гудела вытяжка. Штора на окне была задернута.
– Все? – спросил Александр Германович.
– Все.
– Тебе не позвонить ли домой? – неожиданно предложил Александр Германович.– Родители не станут беспокоиться?
– Нет. Они на даче.
– Тогда присядь пока, я почитаю.
Чтение заняло около часа. Время от времени Юре приходилось отвечать на вопросы, уточнять детали…
– Хорошо,– наконец кивнул Александр Германович.– Возьми ручку и распишись на каждой странице, а я пока чайник поставлю.
– Так куда вы девушку спрятали? – спросил он через некоторое время.
– Я точно не знаю,– соврал Юра.– Ее Даша увезла…
– Но догадываешься?
– Догадываюсь.
– И где же?
«А‑а‑а,– подумал Юра.– Чего уж теперь темнить!»
И рассказал, куда они привели Свету. А заодно пояснил, кому принадлежит квартира.
– Даже если вычислят, все равно не рискнут,– сказал он.
– Думаешь? – Александр Германович потер лоб.– Может быть, и не рискнут. Ну все на сегодня, Юра. Домой пойдешь? Если хочешь, можешь здесь переночевать.
– Нет, лучше домой. Мне тут близко.
– Как знаешь.
– Александр Германович, а что дальше?
– То есть?
– Что мне дальше делать?
– Ничего, Юра. Ровно ничего. Номер моей трубки ты запомнил. Звони, я ее никогда не выключаю. Главное, ничего не предпринимай, не посоветовавшись, ясно?
– Ясно.
– И не бойся. Худшее уже позади.
– Хорошо бы… – не слишком уверенно проговорил Юра.
И все‑таки напутствие Игоря Германовича его подбодрило. Серьезно подбодрило. Он шел вдоль темной извилистой набережной канала Грибоедова и впрямь чувствовал, будто худшее уже позади. Но так ли это?
«Сегодня установлен оперативный контакт с подготавливаемым к введению в оперативную разработку К. (Ключ). В ходе доверительной беседы выяснено, что К. самосто– ятельно определил деструктивный характер разрабатываемого сообщества и вступил в конфликт с лидером‑вербовщиком Шаманом. Далее им была предпринята попытка обратиться в ОВД. Сотрудником милиции объект был опрошен, а затем передан корреспонденту газеты „Полностью засекречено“ Александру Уряшинцеву. Последний провел с источником несколько часов, после чего с К. вышел на контакт член старшего круга разрабатываемого сообщества и пригласил его к себе на квартиру. По адресным данным, представленным источником, хозяин квартиры установлен. Это Мучников Николай Иванович, проходивший в качестве свидетеля по делу Суржина. На квартире Мучникова хозяин, совместно с разрабатываемым нами Гуниным (Нибелунгом) подвергли К. начальной психологической обработке и давлению посредством демонстрации видеозаписи совершенного Шаманом ритуального убийства, а также угрозами в адрес К. и его знакомой Дарьи Герасимовой, фотография которой рядом с трупом девушки, сходной с Герасимовой внешности и возраста, была передана Ключу. Копия фотографии прилагается. Место съемки, с большой долей вероятности, место работы Гунина – морг Четвертой горбольницы. Оперативная группа СОБР, прибывшая туда в 20.25 (после получения мною информации) по фиктивному вызову, Герасимовой в морге не обнаружила. В настоящее время, учитывая изложенное, полагаю, что реализовать ранее представленный план введения в разработку К. не представляется возможным, так как доверие лидеров сообщества к нему утрачено полностью, налицо демонстрация психологической и моральной несовместимости с идеологией и методами сообщества. Полученные объяснения К. представляют интерес для использования в дальнейшей разработке вновь установленных членов сообщества. 
Есть основания полагать, что в ближайшее время со стороны иных, в том числе не выявленных, членов сообщества будут предприняты попытки физического устранения К. и Герасимовой. Учитывая вышеизложенное и принимая во внимание особую социальную опасность объектов разработки, вероятность использования свидетельских показаний К. и Герасимовой в рамках УД, либо опроса в процессе судебных заседаний, полагаю целесообразным принять меры для осуществления негласной охраны вышеуказанных лиц…» 
– Обидно, Саша?
– Обидно, Андрей Ларионович! – Дугин вздохнул.– Выйди я на контакт двумя днями раньше, и все было бы в порядке. Паренек неплохой. Умный, не трусливый, честный. То, что он вляпался в это дерьмо, случайность.
– Ну что, сможем реализоваться арестом?
– Рано, Андрей Ларионович. Главного‑то мы не вычислили!
– Это верно. А как следствие?
– Тупик. Причем есть тут и наша вина, Андрей Ларионович. Не смогли сработать на опережение, медлили, страховались, пока проверяли нормальных мужиков из МВД, а фактически подставили их под удар. И вот результат: Онищенко отстранен, Филькин – в госпитале. Доктора говорят: состояние крайне тяжелое. Логутенков один ничего не сделает, он же не опер. А допрашивать ему некого. Кроме, разве что, Сворда, а этот, сами знаете… Его, кстати, позавчера вызывали по делу Филькина…
– Почему?
– «Убойщик» в тот день к нему ездил, это проверено. Вызвали Сворда, так он в отдел с двумя адвокатами заявился! И с корочками помощника депутата Жучилкова.
– Лучшего дружка нашего Какунина?
– Вот именно! Специально за ними в Москву ездил. Такого тронь – такая вонь подымется! Кстати, о Какунине. Андрей Ларионович, а если это он – главный?
– Почему так думаешь?
– Лезет во все дырки. Где кто про сектантов плохое слово скажет – он уже тут как тут со своими «правами человека». Опять‑таки, бывший священник для сатанистов идеальная кандидатура в лидеры.
– Мысль верная,– сказал Григорьев.– Но предположение ошибочное. Что Какунин – враг, нет сомнений. Но на лидера «черной сети» не тянет. Мы же этого прохвоста не первый год наблюдаем. Он и в «узники совести» попал исключительно потому, что в свое время по антисоветской статье пошел, а не за воровство, как следовало бы. Раньше утварь из церкви тырил, потом, когда нас дерьмократы «инспектировали», «дела» своих корешей под рясой выносил. Нет, Саша, на лидера эта шавка не тянет. С другой стороны, подыгрывать сатанистам Какунин может. И корочки от Жучилкина это подтверждают. Но ничего,–генерал легонько хлопнул ладонью по столу,– будет материал – и «помощника депутата» прижмем, не беспокойся. А Онищенко будем вытягивать. Пусть работает. Что еще?
– Еще надо осторожненько прозондировать то отделение милиции, где нашего Ключа сатанистам сдали.
– Именно, что осторожненько. Но не думаю, что это – милиция.
– Корреспондент?
– Почти наверняка.
– Берем в проверку?
– Безусловно. И Сворда. Особенно Сворда. Мы точно знаем теперь, что он – в одной шайке с Гуниным. И точно знаем, что у него прочные политические связи. Значит, очень высока вероятность, что Сворд имеет прямой выход на главу секты.
– Думаете, это обязательно политик? – усомнился Дугин.– Я бы на его месте не светился. Вот Гунин – обычный санитар.
– В морге.
– Ну да.
– А ты подумай, Саша, какое это замечательное прикрытие. Тебя удивляет, что санитар морга ездит на «мерседесе»? Безотносительно к конкретному разрабатываемому.
– Да, в общем, нет, не удивляет.
– Вот и я о том же. Маленькие очевидные грешки – лучшее прикрытие для более крупных. Но Гунин – промежуточное звено. Главному нет необходимости контачить с лидерами вербовочных групп вроде Шамана. Депутатство же, как ты знаешь, это вопрос связей и денег. При этом даже судимость особенно большой роли не играет. Зато стопроцентная неприкосновенность.
– Не считая пули киллера.
– Разумеется. Но как показывает опыт, эта братия для киллера чаще выступает в качестве заказчика, так что не боится вообще никого.
– Вот это точно! – согласился Дугин.– Совсем обнаглели! Парнишку прямо к Сворду домой приволокли! И ведь не прихватишь!
– А что с фотографией Герасимовой?
– Фотографию, Андрей Ларионович, к делу не привяжешь. Обычный «полароид». Отпечатки пальцев – только Матвеева.
– Кстати, Герасимову нашли?
– Пока нет, товарищ генерал. Ищем.
– Обязательно найдите. Судя по материалу Ключа, она – девушка решительная. И даст показания.
– А как с охраной, Андрей Ларионович?
– С людьми, Саша, трудно. Только по Гунину работают три группы. Теперь еще Сворд.
– Андрей Ларионович! Их просто убьют! Может, их временно изолировать?
– И насторожить разрабатываемых? Тебе нужно напоминать, что речь идет, Саша, не о жизни нескольких человек, а о безопасности России? Ладно, не мрачней. Что‑нибудь придумаем…

Глава третья

Проснувшись утром, Юра с удивлением обнаружил, что наступила суббота. Заслуга этого открытия принадлежала охраннику, сторожившему офис Растоцкой. Собственно, Юра мог бы и сам догадаться. В будни пращуры на дачу не ездят. Дарье домой Матвеев звонить не стал: помнил, что и Альбина, и девчонки по субботам спят до полудня, а потом еще часа два валяются в постели, завтракают, кино смотрят… Оттягиваются, одним словом. Юра такого отдыха не понимал. Особенно летом. Но с другой стороны, он и не занимался бизнесом по десять часов в день всю рабочую неделю. А занятия эти, как было известно Юре, требовали разрядки. Кто‑то ежевечерне квасил. Юрин отец, например, играл в теннис. И Юра догадывался, что это был за «теннис» и на каком «поле». Нет уж, пусть лучше его Дашка валяется в постели перед телевизором, чем…
В общем, утро субботы Юра провел с пользой. Позанимался. А из дома выбрался около двух. День был теплый и пасмурный. Несмотря на сыплющийся сверху дождик, Юра пешком прогулялся до метро и, уже спускаясь по эскалатору, вспомнил, что так и не выяснил, дома ли Даша. Черт! После разговора с майором он почему‑то решил, что все будет в порядке, и успокоился. И даже не потрудился выяснить, отпустили подругу эти мерзавцы или нет. И что вообще с ней было.
Хорошее настроение мгновенно испарилось.
Юра нажал кнопку вызова, затем – номер квартиры.
– Кто? – спросил Иркин голос.
– Я, Матвеев.
Замок щелкнул.
Юра поднялся. Дверь уже была открыта.
– Заходи! – крикнула Ира из глубины квартиры.– Я тут убираюсь.
Дашки, похоже, не было. И Альбины тоже.
Юра прошел на кухню, увешанную расписанными Ирой глиняными тарелками. Дашина подруга неплохо рисовала. Но не настолько хорошо, чтобы сделать из этого профессию. Из кухни Матвеев вышел на длиннющий балкон. В ящиках вовсю цвели цветы. Еще здесь росли две голубые ели в кадках. Ели, как и всю растительность в доме, завела Альбина, но занималась ими, естественно, не она – у занятой деловой дамы Альбины Растоцкой засыхали даже самые непритязательные кактусы. Ухаживала за ботаникой Ирка, которая к растительности относилась примерно так же, как к мебели. Тем не менее елки уже вымахали почти в человеческий рост, снаружи и внутри все цвело и благоухало, а ползучий плющ в гостиной разросся так, что ковра на стене не видно.
Юра бездумно смотрел вниз. Внизу был обширный двор, заставленный машинами. Ничего интересного.
Появилась озабоченная Ирка в затертых джинсовых шортиках и черном лифчике.
– Привет!
Она вытерла о штаны влажные ладони, вытащила сигарету из валявшейся на тумбочке пачки.
– Привет, а где Дашка?
– За город с Алькой укатила,– Ира закурила, затянулась, содрала с волос резинку, встряхнула головой.– Голодный? Сейчас обедать будем.
– Нет, я пойду. Извини, что помешал.
– Помешал? – Ира фыркнула.– Да тут круглые сутки можно убираться – чище не станет. Завели, блин, хоромы!
Когда Юра в первый раз увидел Ирку, та была худенькой брюнеткой с острым подбородком и курносым носиком. За год она прилично прибавила в весе, округлилась, отчего, по мнению Федьки, например, существенно выиграла внешне. Матвеев знал, что у Ирки с Кузякиным что‑то такое было. Зная Кузякина – неудивительно. Да и сама Ирка, судя по случайным Дашиным замечаниям, всегда не прочь. Правда, с Юрой в отсутствие подруги она всегда разговаривала без кокетства, по‑приятельски. Может, из уважения к Даше? Юра предпочитал думать, что именно поэтому. Иной вариант немножко ущемлял его самолюбие.
Ира вытянула над цветами руку с сигаретой, стряхнула пепел. Груди ее не помещались в стареньком лифчике – из‑под ткани видны были темные полоски ареол. Юра подумал вдруг, что они в квартире – одни. И сразу почувствовал запах разогретой женской кожи и волос.
– А чего, Дарья тебе не сказала, что уезжает? – спросила Ира.
– Нет. А они когда уехали?
– Вчера. Мне Алька с работы звонила.
– А Даша?
– Ну так они же вместе… Наверное? – Ира повернулась к Матвееву, проговорила встревоженно: – А разве нет?
– У тебя Майкин телефон есть? – вместо ответа спросил Юра.
– У Альбины в книжке точно есть.
Ира сорвалась с места и через полминуты вернулась с электронной книжкой и трубкой радиотелефона.
– Сам позвонишь?
– Лучше ты.
Ира набрала номер:
– Майка, привет, это я. Ты не в курсе, Альбина в Рощино с Дарьей поехала или одна? – Выслушала ответ.– Да нет, ничего, нормально. Пока.
– Даша вчера с обеда не возвращалась,– озабоченно проговорила Ира.– Надо Альбине звонить.
– Погоди,– остановил ее Юра.– Дай‑ка мне трубку.
Он набрал номер Натальи Тимуровны.
– Добрый день! Это Матвеев. Даша не у вас? Ага, спасибо. Нет, все нормально. До свидания.
– Ну? – спросила Ира.– Ты кому звонил?
– Ласковиной.
– И чего?
– Даша ночевала у нее. Уехала по делам.
– Ну слава Богу! Пошли обедать.
– Ирка, извини, не могу! – Матвеев развел руками.– Только сейчас вспомнил: у меня же консультация! Надо срочно ехать!
– Надо – так надо,– без особого огорчения отозвалась Ира.– Дело твое. Заезжай как‑нибудь, поболтаем.
Оказавшись на улице, Юра сразу бросился искать телефон. Он соврал Ире – Даша у Натальи Тимуровны не ночевала.
– Александр Германович? Это Юра. Мне нужна помощь. Даша пропала. Да, так и не появлялась. Ни дома, нигде.
– Мы уже ее ищем, Юра,– ответил спокойный голос Дугина.– Со вчерашнего вечера. Пока безрезультатно, но, думаю, отчаиваться не стоит. Место, где сделана фотография, которую ты мне показал, мы установили. Даши там нет. И я не думаю, что с ней случится что‑то серьезное. Ее ведь используют как средство давления на тебя. Так что успокойся и осторожно обзвони ваших общих знакомых: может, она прячется где‑то у друзей. Будут новости, сразу звони.

Глава четвертая

Звонить из дома Дефер Николаю запретил, поэтому лидер сатанистов вынужден был воспользоваться автоматом.
– Плятковский дома,– сообщил Николай.– Сходил в травму, там ему наложили гипс. Сказал, что напали хулиганы. Участковый к нему уже заходил. Он сказал, что ничего не помнит. Из военкомата тоже приходили, велели, как только рука подживет, сразу к ним.
– Вот и хорошо,– одобрил Дефер.– Наша армия – не Иностранный легион, но спрятаться можно.
– А насчет Светки я ничего не узнал… – покаялся Николай.
– Мы сами кое‑что узнали,– перебил Дефер.– Она ведь была тогда у Сворда на даче?
– Была. Но не помнит ни хрена.
– Не важно. Главное, что она – Куролестова.
– Ну и что?
– А то, что ее папаша – один из тех двоих!
– Блин! Ну тогда все понятно! Тогда нормально!
– Что тебе понятно, мудак? – сердито проворчал Дефер.– Что нормально?
– Что они на нас наехали. А я голову ломал – почему? А теперь все ясно!
– Вот именно! Это называется «мотив», придурок. То есть одно ее слово – и ты уже на зоне.
– И что делать?
– Тебе – ничего. Сидеть на жопе ровно! Мы сами все сделаем.
– А как вы ее найдете?
– Уже нашли, придурок! – буркнул Дефер и отключился.
– Будем убирать? – спросил Сворд.
– Однозначно. Подключим наших бандюков. Звони Ахуру. Пусть забьет стрелку.
«…В 22.30 со мной вышел на связь источник Острый. Источник сообщил, что имел место очередной контакт между Нибелунгом и Трубой. Содержание разговора установить не удалось. При разговоре присутствовал третий, который был опознан по составленному Острым словесному портрету. Это Вениамин Медников, бывший военнослужащий ВДВ. Уволен в запас в девяносто втором. С девяносто пятого контролирует несколько бригад велесовской преступной группировки, специализирующихся на силовых акциях. Проходит по материалам РУБОПа как активный член ОПГ. Присутствие Медникова позволяет предположить, что речь шла о заказных акциях и на встрече обсуждались конкретные детали заказа. В связи с вышеизложенным предлагаю…» 
Из рапорта. 
Трое мужчин сидели за столиком. Кроме них, в кафе никого не было, и официант держался на почтительном отдалении: надо – позовут.
Самым авторитетным из них, по мнению людей осведомленных, по праву считался Труба, второе лицо в велесовской группировке, «державшей» и это кафе, и еще с полсотни различных заведений Петроградской стороны. Впрочем, этот бизнес для велесовских был скорее вспомогательным, чем основным.
Рядом с Трубой – крупным, жирным, с большими мясистыми ушами и похожим на грушу носом – сидел его звеньевой Веня Кубанский, жилистый сорокалетний мужик с хрящеватой физиономией, покрытой ровным загаром. Именно Вене предстояло разместить полученный заказ и проследить за его выполнением и подчисткой.
Третий был заказчиком, но, безусловно, считал себя круче и солиднее каких‑то бандитов. И не потому, что был тем, кто платит, а потому что принадлежал к организации «Черные храмовники» и по числу совершенных убийств спокойно мог соперничать с велесовскими. Третьим был жрец высшего храмового посвящения Дефер. Надо сказать, что и это кафе, «прикрытое» велесовскими, принадлежало «черным храмовникам». Через подставных лиц, разумеется.
– Лады,– сказал Труба,– девку мы тебе притащим. Без проблем. А с хозяевами как? Мочить? Или токо пугнуть?
– Свидетелей быть не должно,– строго произнес Дефер.– Убирайте всех. И так, чтобы даже мусоров блевать потянуло. Я ясно выражаюсь?
– Еще десять штук сверху! – быстро сказал Веня Кубанский.
– Пять! – возразил Дефер.– И аванс остается прежним.
Веня поглядел на Трубу: последнее слово было за старшим.
– Можно организовать,– солидно кивнул Труба.– Сделаем скидку оптовому покупателю, Веня! – Труба издал сухой смешок.– Короче, с третьей акцией тоже разобрались. Как она по срокам?
– День, максимум два.
– Организуем,– уверенно произнес Труба и сделал знак официанту.
Тот с невероятной скоростью сервировал стол, разлил по рюмкам трехсотдолларовый коньяк. За счет заведения.
– За наше сотрудничество! – изрек Труба.– Долгое и прибыльное!

Глава пятая

Даша почувствовала, что кто‑то щекочет ее живот. Она приоткрыла глаз и увидела прямо над собой куст черники, усеянный зелеными ягодами.
Щекотание переместилось на левую грудь. Даша открыла второй глаз. Коричневый жучок перевалил через «холм» и двинулся вниз. Даша вздохнула, жучок не удержался и кувыркнулся вниз. Даша аккуратно перекатилась набок, выползла из‑под куста и села. Вернее, присела, поскольку организм напомнил ей о некоторых своих потребностях.
Дробленный листвой солнечный свет играл на загорелой коже девушки. Ему ничто не мешало это делать, поскольку некто потрудился избавить Дашу от такой мелочи, как одежда. В остальном все обстояло неплохо, если не считать, что у Даши немного кружилась голова. Вероятно, от голода. Немудрено. Судя по положению солнышка, сейчас около полудня. Интересно, где она провела ночь? Неужели на этой травке?
Даша подумала немного и решила, что шутка, которую сыграли с ней сатанисты, – достаточно глупая. Но могло быть и намного хуже.
Даша подумала еще немного и попробовала соорудить что‑то вроде юбки из сосновых веток. Минут через десять девушка оставила эту идею, выбрала ветку погуще, отыскала какую‑то тропку и отправилась по ней, решив, что рано или поздно куда‑нибудь придет. Планов она не строила. Какие планы, если она понятия не имела, где находится? Придется действовать по обстоятельствам.
Обстоятельства возникли на ее пути в виде лысого мужика, орошавшего сосновый ствол.
Даша заметила его слишком поздно, поскольку ствол был толстый, мужик расположился с противоположной стороны, а Даша, после всех своих передряг, стала совсем рассеянной.
Даша сделала попытку спрятаться, но опоздала. Мужик ее заметил. И удивился. Сначала. Потом осознал, что юная обнаженная девушка, прикрывающая грудь ладошкой, а живот – сосновой веточкой,– не мираж, а подарок судьбы. И быстренько скинул плавки.
Даша бросилась бежать.
– Стой, стой! – заорал мужик.– Стой, кому говорю! Погоди!
К сожалению, он бегал лучше, чем Даша в ее теперешнем состоянии. Как только это стало ясно, Даша остановилась и повернулась к преследователю. Тот тоже перешел на шаг и надвигался на девушку, сверкая желтозубой улыбкой. Здоровый мужик, в плечах раза в два шире Даши. И прочие органы тоже хоть куда. И в полной боевой готовности. Алкогольный выхлоп ощущался уже шагах в десяти. Даша как‑то сразу поняла, что слова – уже лишние.
– Вот и умничка! – похвалил ее мужик.– Давай по‑хорошему. Тебя не убудет, и нам хорошо будет!
На груди у мужика была вытатуирована синяя птичка.
– Правда? – Даша неуверенно улыбнулась и раскрыла объятия.– Ну так иди сюда!
Мужик осклабился еще шире, уронил слюну и тоже распахнул объятья…
Подъем Дашиной ноги пришел в соприкосновение с плотным мешочком у основания узловатого отростка примерно пятнадцати сантиметров длиной. Это прикосновение можно было бы счесть лаской, если бы Дашина ножка не двигалась так быстро, а сосновая ветка у нее в руке не хлестнула кандидата в любовники по физиономии. Вопль, вырвавшийся из украшенной птичкой груди, никто не спутал бы со стоном вожделения.
Даша не стала утешать пылкого кавалера, обогнула его и, оставив на память о себе колючую ветку, бросилась бежать.
На этот раз ее преследовали только нехорошие слова. Зато шагов через сто она обнаружила принадлежащие матерщиннику красные плавки. Даша в обычной жизни была довольно брезглива. Но не в нынешних обстоятельствах. Плавки оказались великоваты, но Даша завязала потуже резинку и сразу почувствовала себя чуточку увереннее. Однако не настолько, чтобы выйти на обнаружившийся слева берег озера. Озерцо было небольшое, и на пляже вполне могли обнаружиться приятели кандидата в любовники.
Рассудив так, Даша свернула в противоположную сторону и вскоре наткнулась на грунтовую дорогу.
Первыми навстречу ей попались мальчишки, которые оглядели ее с большим интересом, но в силу молодости осмотром и ограничились. Следующей оказалась древняя бабка, которая громогласно выразила все, что она думает о современной молодежи. Из бабкиной сумки торчала бутылка с газировкой, и только теперь Даша поняла, как ей хочется пить.
Звук мотора догнал девушку, когда она перебиралась через мостик.
«А это вариант,– подумала Даша.– Подбросили бы до города, вот было бы здорово! Правда, машины бывают разные… И водители тоже…»
Автомобиль показался из‑за поворота, и Даша сразу поняла, что из «разных» машин случай послал ей наименее удачную: черный джип с тонированными стеклами.
Даша тут же развернулась и независимым шагом двинулась вдоль обочины. Глядишь, с водителем ей повезет больше…
Джип обогнал ее всего на дюжину метров и затормозил с визгом и скрежетом, подняв тучу пыли. Изнутри высунулась стриженая голова, крепко сидящая на толстой шее.
– Оба‑на! – удовлетворенно изрекла голова.– Кого мы видим!
Задняя дверца распахнулась.
– Залезай, короче! – сказала голова.– Дальше с нами поедешь.

Глава шестая

Логутенков позвонил Онищенко сам:
– Здорово, Павел! Ты как?
– Жопа, Генадьич! Просто полная жопа. Боюсь, посадят. Следак молодой, вроде твоего Димки, но шьет, как машинка «зингер».
– Я с ним говорил,– с неохотой произнес Логутенков.– Он против тебя ничего не имеет, сверху «заказик» пришел.
– Что, опять кампания за чистоту рядов?
– Хуже, Паша. Установка пришла персонально на тебя. Кому‑то ты очень и очень насолил, Паша.
– Блин! Самое гнилое, что у меня в работе – это твой Суржин. Но ведь и он уже не у меня, а в «убойном». Гасили бы Филькина, а меня‑то зачем?
Логутенков молчал.
– Эй, Генадьич, ты там живой? – спросил Онищенко после минутной паузы.
– Пока живой,– без всякой иронии буркнул Логутенков.– Вот что, Паша, давай‑ка встретимся.
– Приехать к тебе?
– Да. Только не на службу.
– Куда?
– Помнишь, ты ключи мне давал? Туда и приезжай.
– Понял. Еду.
В квартире Суржина ничего не изменилось, разве что пыли стало побольше.
Онищенко молча выставил бутылку.
Логутенков так же молча ее отодвинул.
– Ты с Филькиным общался? – спросил он.
– Еще не успел. Не до того, сам понимаешь. Надо – пусть приходит. Солью все наработки – мне теперь без надобности.
– Не сольешь,– мрачно сказал Логутенков.
– Почему? – насторожился опер.– С ним что‑то не то? Я же с ним не работал…
– И не поработаешь. Филькин в реанимации. Ему голову проломили.
– Кто? – вскинулся Онищенко.
– По официальной версии – обычный разбой. Ударили по голове железным прутом, забрали бумажник, удостоверение и оружие. Никаких зацепок. «Глухарь». Ваши ухари даже пытались списать на несчастный случай: мол, был пьян, упал и ударился головой о ступеньку. А пистолет и удостоверение потерял по пути домой.
– А он был пьян?
– Экспертиза говорит: да. Причем кровь брали дважды. И интересная деталь: содержание алкоголя в крови ко второму разу существенно возросло.
– Это бывает?
– Бывает. Если выпить бутылку на сытый желудок, и первый анализ взять минут через пятнадцать.
– Не понял. Что, его нашли через пять минут?
– Может, и раньше. «Скорая» приехала практически мгновенно. Врач говорит: выскочил какой‑то мужик, тормознул их, мол, человек, пьяный, голова в крови!
– И они вот так сразу бросились на помощь? – с сомнением проговорил Онищенко.
– Выходит так.
– А сознательный мужик?
– Ушел.
Онищенко достал сигареты.
– Угощайся, Генадьич!
– Я бросил,– мрачно проговорил «важняк».
– И давно?
– Позавчера.
– А‑а‑а…
Онищенко закурил.
– Может, правы мои коллеги? – предположил он.– Пьяный, упал, ударился головой… А сердобольный мужик скоммуниздил ствол и прочее. И свалил по‑тихому.
– Версия о падении имеет существенный недостаток,– заметил Логутенков.– В подъезде обнаружен молоток. Обычный бытовой молоток, но со следами крови потерпевшего.
– Ну, это для нас не проблема! – Онищенко нехорошо усмехнулся.– Сунуть в пакет и выбросить на следующей помойке. А лучше – помыть и домой отнести. Полезная вещь.
– К сожалению, дежурный опер появился одним из последних. К этому времени Филькина уже увезли, зато на месте происшествия обнаружились человек пять любопытных, и один из них лично знал Филькина и знал, где тот работает, поскольку является его родным братом. Второй, энергичный молодой человек, ухитрился позвонить по мобильнику на «Радио‑модерн». И свеженькую информацию о нападении на милиционера огласили в эфире. Включая молоток. Ну, опер, твои выводы?
– Глухарь,– не задумываясь, ответил Онищенко.
– Я не об этом.
– Инсценировка. При этом кто‑то очень хотел, чтобы, с одной стороны, травма была достаточно серьезной, а с другой – терпила остался жив.
– Значит, работа профи?
– Угу. Заказ высшей пробы.
Онищенко взял бутылку и свернул пробку. На этот раз Логутенков не возражал. Выпили, закусили сомнительной «краковской».
– И что теперь? – спросил Логутенков.
– Ты – следак, тебе и решать,– сказал Онищенко.– Я уже вне игры.
– А что бы ты делал на моем месте?
– Я бы дело закрыл,– мрачно сказал Онищенко.– Пока тоже башку не проломили. На твоем месте.
– А на своем?
Онищенко почесал заросший щетиной подбородок:
– На своем я бы продолжал работать. Чую я, Генадьич, не могли они все хвосты обрубить. Грязно работают, неаккуратно. А бошки ломать я тоже умею, если надо. И ребята из убойного наверняка помогут. Такое спускать – себе дороже.– Он снова плеснул в стаканы.– Ну, за все хорошее…
И в это время в дверь позвонили…
Наташа глянула в глазок. По ту сторону дверей переминался с ноги на ногу человек в милицейской форме.
– Вам кого? – спросила Наташа.
– Старший лейтенант Полосков.– Милиционер раскрыл удостоверение.
Через глазок можно было убедиться, что фото на удостоверении соответствует.
– Пожалуйста, назовите свое имя, фамилию, отчество, должность и место работы,– попросила Наташа.
Старший лейтенант назвал. И терпеливо ждал, пока Наташа по справочнику выясняла телефон отдела милиции, выясняла у дежурного, работает ли у них старший лейтенант Полосков и где он в настоящее время находится. Ответы ее удовлетворили, и Наташа отперла дверь, но цепочку на всякий случай оставила. Жизненный опыт научил ее осторожности. Тем более, Андрей был в отъезде.
– Вы меня не впустите? – попросил старший лейтенант.– Надо поговорить.
– О чем?
– Мне известно, что у вас в квартире находится несовершеннолетняя Куролестова Светлана Петровна.
– Насколько я знаю, ей семнадцать лет,– спокойно ответила Наташа.– Она имеет право находиться там, где пожелает.
– Ее разыскивает милиция,– повысил голос старший лейтенант.
– Мне об этом ничего не известно.
– Но вы подтверждаете, что она находится у вас?
– Я ничего не подтверждаю.
– Может быть, вы меня впустите?
– Зачем?
– Нехорошо разговаривать через порог,– старший лейтенант, похоже, занервничал.
– Я не суеверна,– заметила Наташа.
– Но я должен проверить! – заявил милиционер.
– Что именно?
– Не у вас ли Куролестова?
– У вас есть соответствующее постановление?
«Вот сучка! – злобно подумал Полосков.– Сама ж нарывается!»
– Вы обязаны меня впустить! – заявил он.
– Я так не думаю.
– Все,– сказал старший лейтенант.– Я больше ничего не могу сделать.
И сделал шаг назад.
Тотчас тяжелый ботинок сорок пятого размера оказался между дверью и косяком. Громила в пятнистом комбинезоне и черной маске захватил цепочку клещами и даванул на длинные ручки, а его напарник, в такой же униформе, рванул дверь на себя.
Будь цепочка куплена в магазине, она была бы перекушена вмиг, но эту изготовили по специальному заказу из специальной стали. Она устояла. И дверь от молодецкого рывка не открылась ни на сантиметр шире.
Второй громила сделал попытку ухватить хозяйку за руку, но не дотянулся.
– Ну, овца!..– угрожающе протянул он и выдернул ствол.
Только к этому моменту Наташи уже не было в коридоре.
– Что?! – испуганно вскрикнула Света.
– Марш под кровать! – спокойно скомандовала Наташа.
Телефон не работал. Это Наташу не очень удивило. Хуже, что налетчики ухитрились как‑то заблокировать сигнализацию. Значит, все очень серьезно. Наташа немножечко испугалась. И нажала на белую кнопочку. Это была самая аварийная сигнализация. И самая простая. Проводок, уходящий в верхнюю квартиру. Теперь там зазвонил звонок. Если хозяин дома, то он сейчас снимет телефонную трубку и позвонит по записанному номеру. Как его инструктировали. И максимум через пять минут придет помощь.
Двое налетчиков терзали упрямую цепочку. Еще двое блокировали подъезд и один – лестницу.
Старший лейтенант, вернее, изображавший его бывший коллега благоразумно покинул место событий.
Наташа метнулась через коридор в кабинет Андрея.
– Стоять, сука!
Прямой, как стрела, коридор просматривался из щели, а захлопнуть вторую дверь Наташа не успела. Да и смысла особого не было: вторая дверь – обычная, вышибается хорошим пинком, не то что первая.
Наташа, разумеется, не остановилась, а шмыгнула в кабинет Андрея. В сейфе лежал пистолет. Разрешенный и зарегистрированный на имя Андрея Александровича Ласковина, исполнительного директора частного охранного предприятия «Гюрза». Наташа набрала код, достала оружие, вставила обойму. Стрелять она умела, только вот ей совсем не хотелось стрелять. Но придется. Выстрел наверняка привлечет внимание. Она приоткрыла дверь и пальнула наугад. Звук рванул уши, по коридору поплыла пороховая гарь.
– Тра‑та‑та‑та! – Длинная очередь полоснула вдоль коридора. Зазвенело о кафель битое стекло: пули, прошив дверь ванной, раскололи зеркало.
И, словно в ответ, затрещали выстрелы на улице, затем – на лестничной площадке.
– Стоять, козел! На пол! – азартно закричал кто‑то.
Еще несколько выстрелов – на улице.
Истошный вопль:
– По тачке, по тачке бей!
Длинная очередь.
Внезапно стало тихо. Так тихо, что Наташа услышала, как тоненько скулит в соседней комнате Света.
А еще через пару минут мужской голос позвал из‑за двери:
– Наталья Тимуровна! Наташа! Вы в порядке?
– Да,– Наташа поставила пистолет на предохранитель и положила на стол.– Да, Витя. Сейчас открою.
Виктор Плужников – косая сажень, бывший капитан‑«альфовец», а ныне начальник смены в охранном предприятии «Гюрза» – протиснулся внутрь, деликатно отодвинув хозяйку в глубь квартиры, заодно заслонив широкой грудью лестничную площадку. Женщине не стоит на такое смотреть.
– Наташенька, быстренько, если есть что сказать или что сделать, говорите. Пока нет милиции.
– В спальне – беременная девочка,– сказала Наташа.– Приходили за ней. Ее нужно забрать и спрятать.
– Момент!
Через минуту Плужников подхватил на руки легонькую дрожащую Свету и приговаривая: «Все хорошо, малышка, все отлично»,– вынес ее из квартиры и вручил одному из своих людей.
– Двоих мы подранили,– сообщил он Наташе, вернувшись.– Этих прихватили для выяснения. Остальные – для крематория, так что можете говорить все что угодно. Свидетелей нет.
– Пойдемте в кабинет, Виктор. Там удобнее. Среди них был один в милицейской форме? Что с ним?
– Такого не было,– сразу ответил Плужников.– Точно в форме?
– Старший лейтенант Полосков,– сказала Наташа.– Оперуполномоченный второго отдела милиции. Я звонила, проверяла: действительно, такой есть.
Виктор криво усмехнулся.
– Опера, Наталья Тимуровна, крайне редко ходят в форме. Вы лицо запомнили?
– Могу нарисовать.
– Очень хорошо. Дайте‑ка я от вас позвоню…
– Телефон не работает.
– Уже работает. Эти ухари просто закоротили провод у аппарата в коридоре. Дотянулись через щель. Но дверь у вас – как в банковском сейфе! Молодец, Андрюха! Кстати, он говорил, когда вернется?
– Точно не знаю. Скоро.
– Это чей пистолет? – Плужников кивнул на «ПМ».
– Андрея. Я из него стреляла. Один раз. Но не думаю, что попала.
– Правильно думаете.
Плужников набрал номер:
– Здорово, тезка. Давай быстренько пробей по своим каналам: старший лейтенант Полосков. Опер. Служит во втором… Ага. И сразу звони мне по сотовому. И скажи нашему юристу, пусть подъедет.– Выглянул в окно.– А вот и милиция!

Глава седьмая

Спрашивать «Кто там?» Онищенко не стал. Он вообще никогда не интересовался, кому открывает.
В дверях стояли двое мужчин лет по тридцати с небольшим.
– Ага,– сказал Онищенко, наметанным глазом определив их профессиональную принадлежность.– За мной?
– К вам! – поправил один из нежданных визитеров и развернул корочки.
Онищенко прочитал вслух:
– Майор Александр Германович Дугин, Управление по защите Конституции. Это что, ФСБ?
– Это Управление по защите Конституции,– отрезал майор Дугин.– Можно войти?
– А если я скажу – нельзя? – усмехнулся Онищенко.– Что тогда?
– Мы все равно войдем,– без улыбки ответил второй.– Это не ваша квартира.
– Верно,– кивнул опер.– Проходите.
На кухне Дугин вновь продемонстрировал удостоверение. Логутенков ответил тем же.
– А у меня ксивы уже нет,– саркастически изрек Онищенко.– Извиняйте, гражданин начальник. Пить будете?
Гости переглянулись.
– Можно,– сказал спутник Дугина.
Онищенко взял еще пару стопок, наполнил.
– За знакомство,– предложил спутник Дугина.– Меня зовут Михаил. А удостоверение вам вернут, Павел Ефимович. Завтра.
– Да ну? – скептически проговорил Онищенко.– Может, и дело мое закроют?
– Дело уже закрыли.– Михаил откусил колбасы.– По указанию прокурора города.
– Сердечно признателен,– буркнул Онищенко.– И что теперь?
– Продолжайте работать.
– И что же, не будет никаких личных просьб? Ну там, информировать негласно о моральном и политическом состоянии оперсостава?
– Паша! – вмешался Логутенков.– Ты зарываешься!
– Ничего, Игорь Геннадиевич,– сказал Михаил.– Тем более, что Павел Ефимович прав. У нас есть и личная просьба. Мы хотим знать, чем именно занимался сотрудник отдела по раскрытию умышленных убийств Филькин в день печального инцидента. Есть предположение, что нападение на него – попытка помешать проведению расследования.
– Что‑то он нарыл,– буркнул Онищенко.– Вы знаете, что?
– Нет,– покачал головой Михаил.– Но очень хотим узнать. Поможете?
– Помогу. Что еще?
– В ближайшее время мы, скорее всего, передадим вам, вернее вам, Игорь Геннадиевич, материалы по гражданину Пархисенко и еще по нескольким гражданам. Материалы неофициальные, но вполне достаточные для возбуждения уголовного дела.
– Добро,– кивнул Логутенков.– Посмотрим ваши материалы.
– А этот Пархисенко, случайно, не на Салтыкова‑Щедрина проживает? – внезапно спросил Онищенко.
– Да,– Михаил поглядел на него с интересом.
– Кстати,– сказал Онищенко,– работник ремонтной службы обычно не носит сотовый телефон вот так вот, в кармане.
– Спасибо, учтем,– кивнул Михаил.– Вижу, мы в вас не ошиблись, Павел Ефимович.
– Паша,– сказал Онищенко.– Просто Паша.– Он хитро прищурился.– Еще по одной?
В кармане Дугина проверещал телефон.
– Слушаю.
– Это Юра. Она нашлась.
– Где?
– Дома.
– Все в порядке?
– Относительно.
– Хорошо. Подробности позже. Перезвони через два часа.
– Ага. До свидания.
– Прошу прощения,– произнес Дугин, поднимаясь.– Одна минута.
Он прошел в соседнюю комнату, набрал номер:
– Дугин. Герасимова нашлась… Сейчас – по месту проживания… Да, работаем. Спасибо, Андрей Ларионович. До связи.
Когда он вернулся на кухню, остаток водки уже был распределен по стопкам.
– Ну, за нас! – изрек Онищенко.
Выпили.
– Надо бы еще за одной… – задумчиво произнес старший оперуполномоченный.
– Мы пас! – Дугин и его спутник синхронно поднялись.
– Мой рабочий телефон,– Дугин протянул Онищенко листок бумаги.– Если будут новости… или проблемы – звоните.
– Я тебя по косе узнал! – заявил Груз.– Знатная у тебя коса.
– Не токо коса,– заметил его приятель, разглядывавший Дашу через зеркало заднего вида.– И с кого ж ты такие классные трусы сняла, сестренка?
– Попался один… любитель,– хмуро проговорила Даша.
– Да ну? Вернемся, потолкуем с ним? – Груз оскалился.
«Ну и рожа! – подумала Даша.– Натуральный ящер!»
«Ящер», впрочем, вел себя исключительно деликатно. Намеков не делал, вопросов не задавал. Вполне удовольствовался Дашиным: «Потерялась». Даша, впрочем, по поводу Груза иллюзий не строила. Если бы тот не видел ее в компании Кузякина, который в тот раз так лихо продемонстрировал свою крутизну, сейчас этот же джип, скорее всего, вез бы ее не домой, а в совсем другое место.
Джип затормозил около группы местных подростков.
– А ну иди сюда! – поманил одного из них Груз.
Подросток подошел с явной неохотой.
– Чего?
– Майку сними,– скомандовал Груз.
– А чего я сделал, Груз? – заныл подросток.
– Снимай, сказано!
Подросток неохотно стянул футболку.
– Ну?
– Дай сюда!
– Ты чего, Груз, в натуре?
– Глохни! Скажешь, я списал с твоего налога сотню. Свободен.
Футболку Груз бросил Даше.
– Накинь,– сказал он.– Скоро пост. Неча «гиббонов» дразнить.

Глава восьмая

На следующее утро Павлу Ефимовичу позвонил Артиллерист:
– Почему не в отделе, капитан?
– Я отстранен от оперативной работы,– грубо ответил Онищенко.
– Чтоб сей момент был! – отрезал Артиллерист и бросил трубку.
– Вскочили и побежали,– мрачно проворчал Онищенко, заставил вялые мышцы собрать воедино мясо и кости, а затем поднять то, что получилось и отконвоировать на кухню.
На кухне бойко функционировала теща. Завидев зятя в трусах и щетине, поджала губы, одарила взглядом, от которого может скиснуть даже сухое молоко. Худшие тещины прогнозы насчет этого пьяницы сбывались! Вот уже и с работы выперли. Теперь – по наклонной плоскости. Теща знала процесс не понаслышке. Как‑никак, два раза замужем была.
– Доброе утро, мамаша! – изрек Онищенко, выпустив в тещу дальнобойный выхлоп.
Теща сморщилась, подхватила освежитель воздуха, попрыскала демонстративно перед собой.
– От твоего «доброго утра», Паша, мухи дохнут! – брезгливо процедила она.
– Главное, мамаша, чтоб не тараканы,– парировал Онищенко и присосался к банке с водой.
Многолетняя война тещи с тараканами должна была рано или поздно увенчаться победой тараканов.
Онищенко поплелся в совмещенный санузел, включил воду посильнее, устанавливая шумовую завесу. Из зеркала на капитана глянуло такое, что Онищенко тут же отвернулся.
«А який був гарный хлопець,– подумал он с тоской.– Если не посадят, брошу пить, пойду к Нечаю коттеджи строить. На свежем воздухе.» Вчерашняя беседа с «компетентными товарищами» виделась в туманной мути. И как‑то не верилось, что они помогут. С чего это вдруг?
Вместо завтрака Онищенко позаимствовал из дочкиного тайника мятную жвачку.
Суржинская «Нива» стояла у подъезда. Онищенко подумал немного и решил обойтись без личного транспорта. Без оперских «корок» он стал бы легкой добычей любого инспектора. Не хватало еще пары листков в дело «о злоупотреблении служебным положением».
– Долго едешь,– вместо приветствия буркнул Артиллерист.– Пошли.– И повел опального опера вниз, к начальству.
В кабинете полковника обнаружились, помимо Самого, еще трое. Причем один – ни много ни мало – лично зампрокурора Центрального района советник юстиции Пал Палыч Ивашев. Второй – попроще. Начальник «убойного» – Сева Гелиманов.
– Есть предложение,– веско произнес полковник.– Перевести старшего оперуполномоченного капитана Онищенко из розыскного в убойный отдел нашего же района. Возражения есть?
– Нет,– быстро откликнулся Гелиманов, который уже полгода пытался переманить Онищенко к себе.
– Я – под следствием… – Онищенко посмотрел на Ивашева.
– Значит, будешь третьим,– жизнерадостно сказал Гелиманов.– У меня Шевчук и Жучков тоже под следствием. Работают, ничего.
– Садись и пиши рапорт,– велел полковник.– Возьмешь дела Филькина.
– Извините, Анатолий Варламович, но рапорт я писать не буду,– твердо ответил Онищенко.– Не имею морального права браться за работу, которую, скорее всего, не доведу до конца по не зависящим от меня причинам.
– Не понял? – нахмурился полковник.
– До суда – не могу,– пояснил Онищенко.– Я знаю, что невиновен, но суд может решить иначе.
– А я ведь могу приказать,– не повышая голоса, произнес полковник.
Онищенко пожал плечами: опер может работать, а может имитировать работу, активно пачкая бумагу. Последнее, кстати, для опера проще и спокойнее. Начальник – не дурак. Должен понять. И не зря же тут сам Ивашев сидит, а не мальчишка‑следователь.
Зампрокурора откашлялся.
– Расследование по вашему делу будет прекращено,– сказал он кисло.
– Ну? Ты доволен? – сердито спросил полковник.
– Нет,– покачал головой Онищенко.– Один раз оно уже было прекращено. А если через месяц еще какой‑нибудь бандюган решит накатать на меня заяву? Нет уж! Пусть решает суд! – Онищенко гордо выпрямился.
Артиллерист одобрительно кивнул, а более опытный Гелиманов незаметно для руководства постучал себя по лбу.
– Что ж, капитан, это ваше право,– сухо сказал полковник.
– Прошу прощения, Анатолий Варламович! – Квадратное лицо Ивашева приобрело крайне кислое выражение.– Послушайте, Онищенко, а если лично я пообещаю вам от себя и от имени прокурора Центрального района, что следствие по этому делу больше производиться не будет?
Было у капитана искушение и дальше… Но нет. Надо знать меру. Тем более, что Ивашев слыл человеком честным, а обстоятельства были таковы, что суд мог запросто Онищенко и посадить. Капитан кивнул в знак согласия.
– Ну ты охамел, Паша,– сказал ему чуть позже Гелиманов.– Ты что, внучку горпрокурора трахаешь?
Онищенко хитро прищурился:
– А может, и трахаю!
– А сестренки у нее нет?
Гелиманов слыл записным бабником. Но работать с ним Онищенко будет приятнее, чем с Артиллеристом. Свой мужик, из постовых поднялся и дело знает. Хотя, конечно, в «убойном» «палки» срубать потруднее будет. Но Онищенко все равно ощутил некий душевный подъем. В ОРО ему, после «убойного», говоря откровенно, было скучно.
Из трех папок, оставшихся от Филькина, Онищенко выбрал самую тоненькую, ту, что набивал собственноручно.
Почитал то, что успел внести в нее Филькин. Практически ничего.
– С чего начнешь? – поинтересовался Гелиманов.
– Вот с него и начну,– Онищенко похлопал по снятой с дверей и лежащей на столе бумажки с надписью: «Оперуполномоченный В. В. Филькин».
– Не выйдет.– Гелиманов помрачнел.– Он в коме. Меня к нему даже не пустили.
– Да? – Онищенко приподнял бровь.– Не пустили, говоришь? А меня – пустят. Волшебное слово знаю. Я тут у тебя пиво видел, кстати.
– У меня? – удивился Гелиманов.
– Угу. Там, в ларьке.
– Вообще‑то это ты проставиться должен,– заметил начальник «убойного».
– Я? – Онищенко поднял вторую бровь.– По‑моему, это ты меня заполучил, а не я – тебя. Или как?
– Вот хитрый хохол! – не выдержал сидевший за соседним столом опер.
– От‑то ж! – Онищенко поднял короткий толстый палец.
Все засмеялись.

Глава девятая

– Это здесь,– сказал Юра и толкнул дверь.
Как и договаривались, она была не заперта.
В небольшой комнате располагались трое мужчин. Тяжелый горячий воздух, прокуренный, тухловатый, несмотря на открытую балконную дверь. Правда, снаружи тоже было жарко, пыльно и душно.
Увидев Дашу, двое встали, третий остался сидеть.
– Александр Германович, это Даша. Даша, это Александр Германович! – представил Юра майора.
Двух других он не знал.
– Дмитрий,– представился второй – молодой, широкоплечий, с массивным подбородком и ясными до прозрачности глазами.
– Здравствуйте! – Даша очаровательно улыбнулась, повернулась к сидящему.– А как зовут вас?
– Меня зовут следователь по особо важным делам Логутенков,– без улыбки ответил мужчина.
– Сочувствую,– Даша скорчила такую рожицу, что даже заскорузлое от многолетней работы в прокуратуре сердце «важняка» дрогнуло, и он на миг пожалел, что ему чуток побольше лет, чем Диме Жарову.
– Где‑то я вас видел… – проговорил Матвеев, глядя на Жарова.
– Да?
Юра подумал немного…
– Вспомнил! – обрадованно сообщил он.– Прошлым летом. На празднике вы на палках бились!
– Бился,– признал Жаров.
– А мы на показательных работали. В самом начале. Не помните?
Жаров сдвинул брови, припоминая…
– А! Школа Зимородинского! Конечно, помню! – Он хлопнул Юру по спине.– Зимородинский – это рулез! Поздравляю! Как у него дела?
– В Корею уехал.
– Неужели насовсем?
– Нет, скоро вернется.
– Давайте – к делу,– громко сказал Логутенков.
– Виноват.– Жаров посерьезнел, выложил на стол стопку бланков, включил магнитофон на запись, нажал на кнопку «пауза».
– Начнем с дамы,– сказал Логутенков.– Итак, вы, Герасимова Дарья Денисовна, тысяча девятьсот семьдесят девятого года рождения, проживающая по адресу…
Дима подвез их почти до Дашиного дома. Мог бы и прямо к подъезду, но ребятам хотелось немного прогуляться.
Жара спала. Они шли по дорожке вдоль зарослей шиповника. Небо над ними было серое и низкое. Похоже, ночью пройдет дождь.
Даша взяла Юру за руку.
Они просто шли по дорожке, и им было очень‑очень хорошо. А потом Даша тихонько запела:

– Я – цветок на длинной ножке,
В шапочке из льна.
Из слюды мое окошко.
Путь мой – узенькая стёжка,
Малая страна.
Я – цветок, глаза‑росинки,
Веер из пера,
Синий плащ из паутинки,
Туфли из январской льдинки
Чище серебра.
Я – цветок пушистовекий,
Всадница огня,
Пряных снов, медка и млека.
Кто, жестокий, в человека
Обратил меня?

– Это Наташа сочинила,– сказала она.– Нравится?
Юра молча притянул ее к себе.
Они целовались, наверное, целый час. Сначала – прямо на дорожке, потом – на траве между жасминных кустов. А потом Даша встала, стряхнула с юбки одуванчиковый пух:
– Пора,– сказала она.– Ты на метро не успеешь.
– Я могу у тебя переночевать,– заметил Юра.– Тем более, Альбина на даче…
– Юрка, Юрка! – Даша поцеловала его сначала в левый глаз, потом в правый.– Не сегодня, ладно?
– Ладно,– покорно согласился Юра.
И они пошли дальше.
– А знаешь, Юр, вот раньше мне не было страшно, а теперь я боюсь.
– Теперь? – Матвеев удивился.– Почему теперь? Наоборот, теперь уже не так страшно. Теперь ими серьезные люди занимаются…
– Это верно… Но раньше, ну, до сегодняшнего, это было как‑то, ну, может быть, не совсем взаправду. А теперь, после всех этих бумаг, протоколов…
– Это потому, что ты – бухгалтер! – важно объяснил Матвеев.
– Наверное. Вот мы и пришли! Пока! – Даша легко прикоснулась губами к Юриной щеке.– До завтра, милый.
Она открыла дверь подъезда, махнула рукой… Юра услышал, как застучали по лестнице ее каблучки, повернулся и направился к остановке, прикидывая, ходит ли еще транспорт или придется ловить тачку.
Лифты были заняты. Или сломаны. Причем оба. Даша подождала некоторое время и пошла к черной лестнице. Черную лестницу она не любила. Там вечно воняло мочой и экскрементами, лампочки не горели. Однажды даже пришлось перешагивать через пьяного. Каждый раз, поднимаясь пешком, Даша с тоской вспоминала старую квартиру Альбины. Конечно, та была поменьше и поскромнее, зато лифт работал всегда. Если бы она знала, что лифты опять стоят, попросила бы Юру проводить до дверей. Вот поставили замок на двери подъезда, а что толку? Даша сердито фыркнула. Хоть фонарь с собой носи, а то еще…
Жесткая ладонь сдавила Дашино лицо. Одновременно чужие железные пальцы впились ей в предплечье правой руки. Даша замычала, рванулась, попыталась ударить свободной рукой… Руку перехватили и сдавили с такой силой, что Даша закричала, но ее крик утонул в смявшей губы, пахнущей табаком ладони. Нападавший развернул Дашу, поставил ее спиной к стене, втиснул колено между Дашиных ног, прижал к крашеной кирпичной кладке. Вспыхнул фонарик, осветил лицо девушки.
– Она,– негромко прохрипело где‑то наверху.
Тот, кто держал Дашу, был почти двухметрового роста. Но был и второй…
– Тебя предупреждали, сучка? – поинтересовался этот второй.– Предупреждали! Что ж ты, дура, не поняла? – Грубые пальцы стиснули ее грудь.
Даша трепыхнулась, как птенец под кошачьей лапой.
Тут сверху послышались торопливые шаги. Щелчок: выключили фонарик. У Даши вспыхнула надежда… Жесткий палец ткнул ее в солнечное сплетение, и девушка мгновенно потеряла способность не только кричать, но и дышать.
– Позови меня с собой… – пропел пьяный голос.– Я приду сквозь злые ночи…
Великан буквально распластал по стене теряющую сознание Дашу, заслонил широченной спиной.
– Э, вы чё тут? – Пьяный остановился.– Стены обсыкать?
– Вали, козел! – негромко, с угрозой произнес второй.
– Кто козел? Я?! – Звук удара, еще один…
Тиски, сдавившие Дашу, разжались. Она почувствовала, как державший ее великан валится на пол…
– Позови меня с собой… – дребезжащий пьяный тенор удалялся.
Дыхание понемногу восстанавливалось. Она выпрямилась. Две темные кучи на площадке. Ее обидчики. Без признаков жизни.
– …я приду сквозь злые ночи… – донеслось снизу. Хлопнула дверь.
Даша опомнилась и стремглав бросилась наверх.

Глава десятая

Тачка остановилась сама. Даже раньше, чем Юра успел поднять руку. Новая «вольво», не худшей модели. Слишком крутая тачка, чтобы «бомбить» на ночных питерских улицах. И пассажиры ее тоже мало походили на самодеятельных таксистов.
– Тебе куда? – спросил тот, что сидел справа от водилы, небритый крепыш в черной майке.
– В центр, к Балтийскому,– машинально ответил Юра, спохватился: – Но у меня денег не много, только двадцатка.
– Садись,– кивнул крепыш, перегнулся и открыл заднюю дверью – Нам как раз двадцатки на дозу не хватает.
Юра заколебался. Компания ему не нравилась. Тем более, их трое. На заднем сиденье – третий.
– Не ссы,– усмехнулся крепыш,– не зарежем.
– Нет, ребята, я пожалуй…
Договорить он не успел. Белый стручок электрошокера кольнул в грудь, чья‑то пятерня подхватила его за ремень, и Юра оказался втянут в машину. Взревел движок, хлопнула дверца.
Юру била дрожь. Ныло сердце. Мышцы потеряли упругость.
– Сиди и не дергайся! – Ослепительный разряд щелкнул у Юриного лица.
Матвеев перехватил руку с разрядником, и тут же получил локтем в челюсть. Удар швырнул его в дверцу.
– Э! Салон мне не засри! – предупредил водитель.– Вчера только тачку взял!
Машина летела по пустому шоссе.
– Коля, это безобразие! – возмущенно проговорила Альбина.– Эти подонки напали на Дашеньку, а ты говоришь: их отпустили! Кто их отпустил?
– Дежурный,– ответил Николай Митяев, исполнительный директор ОП «Шлем» и личный друг Альбины Сергеевны Растоцкой.– Старший сержант Булочков. Тебе стало легче?
– Просто камень с души,– едко произнесла Альбина.– И почем нынче освобождение насильников?
– По договоренности. А насчет насильников ты неправа, Аля. Не думаю, что пацаны развлекались. И вытаскивать их примчался сам Перчак.
– Это еще кто?
– Личный адвокат Вени Кубанского.
– Не знаю такого.
– Тебе повезло. Веня Кубанский, Аля, это велесовские. О них ты, я думаю, слышала?
– Да. И что теперь? Лапки кверху? – язвительно поинтересовалась Альбина.
– Обижаешь, гражданин начальник! Таких, как Веня, наш Абрек столовой ложкой кушает. Перетрем по понятиям. Забьем Вене стрелочку, потолкуем… Девочка не пострадала?
– Нет. Но если бы не этот пьяница…
– А велесовские, насколько мне известно, пострадали основательно.
– И виновата в этом, конечно, Даша?
– Алечка! Даша была бы виновата, если бы она была просто девушкой Дашей. Но в нашем раскладе велесовским не обломится. То есть наоборот. Штуки хватит? С учетом инфляции?
– Дарья! – позвала Альбина.– Возьми параллельную трубку. И скажи, сколько ты хочешь за сегодняшний инцидент.
– Добрый вечер, Дашенька,– поздоровался Николай.– Мне очень жаль, что так вышло, но раз уж вышло, ничего не поделаешь. Как мы с ними поступим?
– Сажать! – мстительно проговорила Даша.– Пусть каждому – лет по десять!
Альбина улыбнулась.
– К сожалению, не получится,– огорчил девушку Митяев.– Кроме твоих показаний, против них ничего нет. И они, поверь мне, больше похожи на потерпевших, чем на преступников. У одного, как мне сказали, глаза в кучку, а второй писает розовым. А скажи мне, Дашенька, чем ты обидела велесовских и Веню Кубанского в частности?
– В смысле?
– Обидчики твои, Дашенька, ходят под Веней, а Веня – из велесовских.
– Это бандиты, да? – без особого, впрочем, беспокойства спросила девушка.
– Бандиты, Дашенька, бандиты. Так чем ты их обидела?
Даша на минутку задумалась: может, рассказать о сатанистах? Потом решила: нет. Если и рассказывать, то Альбине. Или, еще лучше – Наталье Тимуровне. Но Наташа ведь и так почти все знает…
– Ничем,– сказала Даша. «Зря Аля милицию вызывала», – подумала она.– Бандитов я ничем не обидела. А что теперь будет? Они придут сюда? Мы теперь им что‑то должны?
– Ну что ты! – Николай даже удивился.– Они придут к нам! А мы им объясним, что они неправы. И теперь ты должна решить, на сколько они не правы? Тысячи хватит, как ты считаешь?
– Да не нужны мне деньги! – воскликнула Даша.
– Неверный ответ,– заметил Николай.– Деньги всем нужны.
– От них мне ничего не нужно! – Даша вспомнила хватку великана и поежилась.– Нет, совсем ничего!
– Так тоже не годится,– возразил Николай.– Они поступили неправильно и должны быть немножко наказаны.
– Тогда… Тогда… Пусть придут и извинятся! – выпалила Даша.
– Они придут,– твердо пообещал Николай.– И очень вежливо извинятся. Я обещаю.

Глава одиннадцатая

Машина мчалась под сто, но ее догоняли. Сзади возник свет мощных фар. Преследователь обогнал «вольво» справа – мелькнули красные огни – и ушел вперед.
– Нет, ты видел?! – закричал водитель.– Ты видел, что он мне показал, этот козел? На вонючем «волгаре»! Ну, падла…
«Вольво» рванулась так, что Юру вжало в спинку.
– Вон, вон они! – гаркнул сосед водителя.– Тормози!
Юру швырнуло вперед, лбом в подголовник.
– Чего? – спросил водитель.
– Проскочили! Назад сдай. Они в столб впилились.
– Да хрен с ними тогда,– подал голос сидевший рядом с Юрой.– Поехали!
– Не‑е! – мстительно протянул водитель. Машина задним ходом покатила обратно.– Мы счас им первую помощь окажем, да, Кумарик?
– Ну!
Обогнавшая их «Волга» действительно стояла почти на тротуаре, упираясь капотом в опору рекламного щита. Величину повреждений определить было трудно, но обе дверцы с левой стороны были открыты.
«Вольво» развернулась, и свет фар озарил попавшую в аварию «Волгу». Сразу стало видно, что она почти не пострадала. Но экипаж «вольво» особо разглядывать ее на стал. Водитель и крепыш в черной майке выскочили из машины.
– Ну, козлы…
Из «Волги», в свою очередь, выскочили двое, и водитель, опередивший своего приятеля, воткнулся мордой в асфальт.
Крепыш, размахивая чем‑то (Юра не разглядел), ринулся в бой и сбил одного из противников.
– Чтоб был тут! – гаркнул Юрин сосед, махнул шокером и выскочил из машины.
Юра ощупал голову – на месте. Руки‑ноги более‑менее слушаются… И ключи торчат в замке!
Через секунду Юра уже сидел на водительском месте. Мотор ожил, Юра выжал сцепление, с третьей попытки воткнул передачу (до сих пор он сидел за рулем всего несколько раз – исключительно на отцовском «фольксвагене» и на заброшенных дорогах. Тем не менее с места он тронулся и даже успел заметить в зеркальце, что исход битвы – явно не в пользу пассажиров «вольво». Еще через минуту он обнаружил, что та самая «Волга» несется за ним. Соревноваться с ней Юра был не готов. Поэтому тут же свернул к обочине, причем его угораздило запарковаться прямо под фонарем, и, не выключая двигателя, выпрыгнул из машины. «Волга» проскочила мимо и затормозила полусотней метров дальше. Юра бросился в какой‑то двор и заскочил в ближайший подъезд.
Минут через двадцать, когда прошла дрожь в коленках, Матвеев выбрался на улицу.
«Вольва» стояла на шоссе. Вид у нее был непрезентабельный, стекла вообще отсутствовали. Вокруг толклись двое, в том числе – крепыш в черной майке, время от времени потиравший голову. Третий сидел внутри.
Пока Юра прикидывал: что делать дальше, к «вольве» подъехала техничка. Машину втянули наверх, ее хозяева тормознули первую попавшуюся тачку и уехали. А Юра отправился на остановку и через десять минут ехал в полупустой темной «маршрутке», ощупывая вздувшийся на челюсти желвак. Впрочем, это были пустяки. Тем более, что Юра даже успел в метро.
«…Согласно полученному заданию осуществлялось сопровождение объекта Ключ. После выхода на Ириновский проспект в районе кафе „Азимут“ объект остановил машину „вольво“ черного цвета. Находившимися в машине с применением насилия был втянут в салон. Связался с дублирующей группой старшего лейтенанта Артемова, которая осуществила преследование а/м „вольво“ черного цвета, госномер… и в соответствии с полученной инструкцией, не раскрывая своей служебной принадлежности, провела акцию освобождения объекта Ключ. В ходе освобождения К. лица, его сопровождавшие, нарушили общественный порядок и осуществили противоправные действия, вследствие чего среди них есть пострадавшие. Наружные повреждения получила а/м „вольво“, госномер… Данные на машину „вольво“ и установочные данные на лиц, осуществивших захват К., анонимно переданы работникам милиции. В информационной базе ГИБДД под указанным выше госномером числится автомобиль „Жигули“ первой модели. Лица, осуществившие захват Ключа, ранее к уголовной ответственности не привлекались. По оперативным сведениям, один из них принадлежит к велесовской ОПГ… После осуществления силовой акции Ключ покинул место происшествия на автомашине „вольво“, которую оставил, проехав около пятисот метров. В связи с наступившими сумерками и сложной застройкой местности сопровождение объекта после его освобождения и нейтрализации похитителей осуществить не удалось. Мною принято решение передислоцироваться в место ожидаемого появления К. по адресу его проживания. Прибыли на место спустя восемнадцать минут после потери объекта, но до 8.30 Ключ там не появился. В 8.30, согласно расписанию, я передал…» 
Из рапорта. 
Юра успел на метро и спустя полчаса благополучно вышел на «Балтийской». К этому времени руки его перестали трястись, а мысли упорядочились. Обдумав происшедшее, он решил, что вряд ли бандюганы прихватили его ради развлечения, случайно. Вывод? Надо связаться с Александром Германовичем. Есть два варианта: позвонить из дома или, не откладывая, из ближайшего автомата. Однако, учитывая проворство нехороших парней, вполне можно предположить, что в подъезде его будет ждать новая компания гоблинов.
Перейдя через мост, Юра подошел к телефону, воткнул карточку…
Чья‑то тень упала на Матвеева.
Угловатая голова, прижатые уши, сантиметров на пять повыше Юры, лица не разглядеть. Сзади – еще один.
– Куда это звоним? – поинтересовался угловатоголовый, цепко ухватив Матвеева за шею.– Подружке?
И тут у Юры «упала планка».
Угловатоголовый, лязгнув зубами, отлетел аж на проезжую часть. Второй, в свою очередь, попытался врезать Матвееву, но Юра нырнул, ушел в сторону и пробил маваши с проносом под колено. Парень, ухнув, завалился на спину, треснувшись затылком об асфальт.
Стриженый уже поднимался, но закончить процесс не успел. Юра с разбега, в прыжке влепил ему пяткой в лобешник (аж в кости отдалось!), развернулся ко второму: тот, лежа на спине, совершал бессмысленные движения конечностями. Аут.
Планка со щелчком встала на место. Юра услышал собственное тяжелое дыхание, мычание угловатоголового, бульканье его приятеля.
С моста вынырнул автомобиль, по дуге обогнул лежащего навзничь угловатоголового и умчался от греха подальше.
Юра ухватил «пострадавшего» за шиворот, потянул, под треск рвущейся ткани выволок на тротуар. Второй тем временем успел перевернуться на живот и наблевать под себя.
Юра подошел к автомату, выдернул карточку, поколебавшись, все же набрал «03» и сообщил об «окровавленном человеке».
Звонить Александру Германовичу расхотелось. Юра отошел подальше от поля боя и из другого автомата позвонил Федьке. Трубку взяла соседка:
– Алё…
– Федора можно?
– Фединька!
– Это кто? – раздался знакомый голос.
– Я.
– Здорово! Юрка, ну ты бы еще позже позвонил! Мне ж в шесть тридцать на работу!
– Там и выспишься. Открой дверь, я сейчас буду. Бли‑ин! – Он нечаянно прижал трубку к месту, куда пришелся локоть парня из «вольво».
– Ты в порядке? – обеспокоился Кузякин.– Юрка! Чего молчишь?
– Приду – расскажу,– ответил Матвеев и повесил трубку.

Глава двенадцатая

Всю историю злоключений Юра выложил другу почти без купюр. Единственное, о чем умолчал,– о майоре из Комитета. Изобразил дело так, что они с Дашкой сами пришли в прокуратуру.
– Говно ты, Матвеев,– резюмировал Федя, выслушав историю злоключений.– Я тебе друг или кто?
– Друг,– подтвердил Юра.
– Так какого ж ты к ментам поперся, а не ко мне?
Юра молчал.
– Жопа ты! – обиженно произнес Федя.– Мочканули бы тебя – и крездец. Ну ты везун, однако! – Он хлопнул Матвеева по спине.– Ладно, решим вопрос. Пошли Митяю звонить.
Телефон прятался в одном из изгибов коммунального коридора и, несмотря на позднее время, оказался занят.
Одна из многочисленных соседок Кузякина устроилась на табуреточке и мило беседовала с кем‑то явно мужского пола, поскольку активно строила кокетливые гримаски и томно закатывала глаза, что было вдвойне забавно, поскольку собеседник ее не видел.
Кузякин подошел к соседке вплотную, наклонился и куснул за ухо.
– Ой! – вскрикнула та.– Меня зовут. Пока!
Игриво хихикнула и удалилась, повиливая попкой.
– Я эту табуретку выкину на хер,– сказал Федя.– Как сядут, курицы, так пока не сгонишь…
В коммуналке Кузякин был единственным мужчиной, если не считать двухгодовалого сына одной из четырех здешних обитательниц. Свою комнату Федя купил прошлой осенью, но уже успел завоевать благосклонность трех соседок помоложе и пылкую ненависть четвертой, поскольку отметелил и выкинул ее сорокалетнего сынка – алкаша, повадившегося таскать вещи с чужих вешалок и еду из соседских кастрюль. Зная друга, Матвеев был уверен, что часть квартирного авторитета приобретена Кузякиным в одиноких постелях соседок. Так или иначе, но проблему обеда и уборки Кузякин решил радикально.
– Коля, это Кузякин. Знаю, что поздно. Извини, срочная тема. Нет, не деньги. На Юрку Матвеева наехали по‑крутому. Надо разобраться… Да… Да? Ну ни хрена! Нет, он знает, кто. Вернее, откуда. Да, можем. В офис или к тебе? Понял. Через полчаса будем.
– Короче так,– сказал Кузякин,– обувайся, поедем в офис. Митяй хочет с тобой побазарить.
– Что, так срочно? – удивился Юра.
– Срочнее некуда. Чтоб ты был в курсе: на Дашу твою нынче в подъезде напрыгнули какие‑то пацаны… Расслабься, все хорошо. Там какой‑то алкаш подвернулся немеряной крутизны. Навешал им по чавке, а Дашка твоя смылась. Пошли, остальное – по дороге.
– Беда,– сказал Кузякин, спускаясь по лестнице.– Тут тачку хорошую сдают, штуки не хватает. А без колес – как без рук. Давай ты лови, а то у меня вид неподходящий.
– Так вот,– продолжил он, когда друзья уже ехали в машине,– пацанов этих определили: велесовские. Я думаю, тебя тоже велесовские свинтить пытались. Но это точно заказ, потому что у вас с Трубой, Труба – это пахан велесовский, никаких непоняток быть не может. По уровню. Батя твой под хорошей крышей ходит, Альбина вообще наша. Труба – не полный дебил, чтоб на нас хвост поднять. Ну, вы с Дашкой – ладно, а вот то, что он на Наташу Андрюхину наехал – это борзость, причем немеряная.
– Что?!
– Что слышал.
– И как там? – нервно спросил Юра.
– Четко. Наши подскочили, положили парочку, а парочку с собой прихватили, паяльничками пощупали – и запели соловьи. Ты, мужик, не ссы,– сказал Федя водителю.– Мы не отморозки, тебя не тронем и заплатим, как договорились, только ты на газ сильней жми и рули аккуратно, понял? Короче, завтра Андрюха приедет – и ему надо полную картину представить. Ты Андрюху знаешь. Он за Натаху сразу начнет бошки отрывать. Он же бешеный. А Абреку сейчас война на хер не нужна. Он же в депутаты нацелился. Короче, Абрек велел Митяю к приезду Ласковина все прояснить. Чтоб виноватые уже лежали строгой кучкой, а примазанные стояли рядом рачком и вазелин в зубах держали. Приехали, шеф, вот тут тормозни. Двадцатка, нормально? Бери, бери, хорошо ехал. Значит так, Юрка, ты про ментов Коле пока не говори. Он, конечно, свой, но от Абрека наш разговор держать не будет, а Абрек не любит, когда к ментам бегают. Вот завтра Андрюха приедет, тогда можно говорить все. Андрюха тебя лично знает, и ему по хрен дым, что ты делал. Тем более – сатанисты. Он этой мистики, сам знаешь, на дух не переносит. Из‑за этого Митяю пришлось бабку Дуню Тагиру уступить. А это хорошие башли…
– Какую бабку Дуню? – ошарашенный Фединым красноречием, изумленно спросил Юра.
– Ну, эту, приамурскую колдунью. Которая своей мочой от всех болезней лечит.
– Чем‑чем?!
– Ты не ухмыляйся. Эта моча по десять баксов за стакан идет. Дороже виски. В день до тонны наварить можно. Прикинь, если б у тебя рак был, ты б не то что бабкины ссаки, саму бабку вместе с говном схавал.
– Это если бы у меня самого говно вместо мозгов было,– сказал Юра, в уме разделил деньги на граммы и, получив результат, засмеялся.
– Двадцать литров в день! Неслабо опорожняется бабка!
– Да это ж лохи,– возразил Кузякин.– Они ж до трех считать не умеют. Все, перестань ухмыляться. Вот прихватили бы тебя велесовские… Имей в виду: еще не вечер.
– Точно,– сказал Юра и потрогал желвак на челюсти.– Не вечер. Ночь. А я думаю, Андрей Александрович прав насчет твоей бабки. Нехорошо это. Непорядочно.
– Нет, ну ты вообще, Матвеев, даешь! – удивился Кузякин.– Это ж бизнес. А дураков учи, не учи, они все равно не учатся. У нас по жизни как: кто крепче, тот и с наваром. А хилому так и так пинка дадут.
– Точно,– сказал Юра.– Падающего толкни. Сильный устоит, а слабому туда и дорога.
– Вот это верно! – обрадовался Кузякин.– Сам придумал?
– Нет. Один знакомый. Сатанист.
Федя смутился на мгновение, но тут же нашелся.
– Вот мы их и проверим,– заявил он.– Подтолкнем маленько и глянем, как они, за базар отвечают? Ладно, чего мы стоим? Митяй же ждет…

Глава тринадцатая

Майор Дугин и капитан Онищенко встретились на нейтральной территории, в маленьком кафе на Лиговке, напротив концертного зала «Октябрьский». Угостились пивком, пригляделись. Внешне они были мало похожи: большой, толстый Онищенко с хомячьими щеками и маленькими сизыми глазками и подтянутый, невысокий черноволосый Дугин. Было у них, впрочем, и сходство. И тот и другой дело свое знали.
– Видел я эти признанки,– прихлебывая из кружки, заметил Онищенко.– Логутенков показал. Думается мне, это не очень серьезно. Ребятишки скажут одно, подозреваемые – другое, а что скажет судья, я сам могу сказать. Нужны доказательства.
– Кое‑что у нас есть,– возразил Дугин.
– Видеозаписи – это хорошо. Допустим, Пархисенко мы по этим пленкам запереть сумеем, а остальные? Что у вас есть против того же Гунина? Показания Матвеева и Герасимовой? Видеозаписи его встреч с Пархисенко? Этого мало, Александр. По показаниям я уже говорил, а знакомство с убийцей вообще пшик. Тут даже сокрытие не пришьешь. «Знать не знаю, ведать не ведаю». Вот что он нам скажет. И если, как ты говоришь, у них свои люди там,– Онищенко ткнул пальцем в потолок,– сразу понабегут адвокаты, депутаты… Таких, как Гунин и Мучников, без хорошей доказухи трогать нельзя. Этих не запрессуешь. А вот мелких… Плятковского, к примеру… Мало ли что у него крыша съехала. Надо будет, обратно поставлю, не хуже какого‑нибудь Фрейда.
– Бессмысленно,– покачал головой Дугин.– У них – система ячеек. Пархисенко выходит на Гунина, но он один. Плятковский может дать показания против Пархисенко, но тот и так у нас в кармане. Нам нужен второй уровень. Нужны доказательства – так ищи. Мы с тебя «собак» сняли, Паша, как думаешь, почему?
– Намек понял,– кивнул Онищенко.– Еще по кружечке?
– Хорош пока. А теперь слушай внимательно! Работать против Гунина и Мучникова ты будешь, это понятно. Но главная цель: расшифровать того, кто над ними.
– Какие есть предположения?
– К сожалению, никаких. Он с равной вероятностью может быть и дворником, и советником президента.
– Может, Филькин что‑то нащупал? – предположил Онищенко.– Больно быстро он по башке получил.
– Вот и проверь! – Дугин взял сигарету, прикурил.– Нам около него светиться не хочется. А тебе навестить коллегу – нормально.
– Навестить я могу,– согласился опер.– Но, говорят, он вообще ничего не соображает?
– Состояние тяжелое,– подтвердил майор.– Но ты все‑таки попробуй.
Лечащий врач Филькина на просьбу Онищенко ответил категорическим отказом. Наезжать было бесполезно. Вон Гелиманов даже к начальнику госпиталя ходил – ничего, кроме генеральской выволочки, не выходил.
– Я все понимаю, доктор,– покладисто согласился Онищенко.– Нельзя, так нельзя. Я знаю. Просто тут такое дело… Убийца ведь гуляет на свободе. Может, завтра он убьет еще кого‑нибудь. Или явится сюда, чтобы доделать начатое. Потому что Валерий, скорее всего, знает, кто это. Нас ведь тоже просто так по головам не лупят. Ну раз вы говорите, что состояние критическое…
– Вот именно! – подтвердил врач.– Даже сейчас мы можем его потерять.
– Это конечно,– согласился Онищенко.– Его жизнью мы рисковать не имеем права. Но с другой стороны…
– Что, с другой стороны? – насторожился собеседник Онищенко. Почуял подвох.
– А с другой стороны, не желая, как нам кажется правильно, рисковать жизнью Валерия, мы тем самым рискуем жизнями других людей. Причем, если посмотреть с точки зрения совести, то рисковать их жизнями мы с вами не имеем никакого права.
– А рисковать жизнью Филькина по‑вашему – можно? – сердито спросил врач.
– Да, можно! – жестко произнес Онищенко.– Филькин – милиционер. Рисковать – его работа. Профессия такая.
– В данный момент он не милиционер, а больной! – возразил врач.
– Эх, доктор! И это говорите мне вы! Как будто вы перестанете быть лекарем, если заболеете гриппом.
– У Филькина не грипп, а тяжелейшая черепно‑мозговая травма.
– Да какая разница! – Онищенко махнул рукой.– Одно слово – и мы обезвредим преступника. Мы же с вами одно дело делаем, доктор! Мы людей спасаем! И я мог лежать на месте Валеры, а он сидеть на этом стуле. Что же, по‑вашему, я стал бы думать по‑другому? Может, у Валерия сейчас единственная мысль: встретиться со мной и сказать, кто пытался его убить?
Врач, небольшого росточка, с бородкой и чувством собственной значимости в карих выпуклых глазах, снизу вверх поглядел на рослого Онищенко, вздохнул.
– Ладно,– согласился он.– Попробуйте. Даю вам пятнадцать минут. Но имейте в виду, что скорее всего ваш коллега ничего не вспомнит. При подобных травмах амнезия – обычное явление. У него и речь‑то еще не восстановилась.
Онищенко сокрушенно вздохнул.
– Пятнадцать минут, не больше,– предупредил врач.– Ни секундой больше.
Валю Филькина Онищенко узнал с трудом. Отекшее желтое лицо выглядывало из белого кокона. Глаза закрыты. В уголке рта – кислородная трубка, в вене – игла капельницы.
– Валя! – позвал Онищенко.– Ты как?
Раненый молчал.
– Валя, ты помнишь, кто тебя ударил?
Молчание.
– Валя, мне сказали, что ты был у Мучникова. Что он тебе сказал?
Молчание.
Онищенко поглядел на врача, тот пожал плечами: я же предупреждал.
– Но он меня слышит? – спросил опер.
– Да.
– Это хорошо. Валя, ты помнишь меня? Я – Онищенко. Ты работал по делу Суржина. Ты разговаривал с Мучниковым. Потом тебя ударили по голове. Ты видел, кто это сделал?
Молчание.
– Что тебе сказал Мучников?
Молчание.
– Что ты о нем знаешь?
Губы лежащего шевельнулись.
– Ты что‑то знаешь о Мучникове, да?
– Время,– напомнил врач.
Онищенко не обратил на него внимания.
– Что ты знаешь о Мучникове, Валя? – он наклонился так низко, что почти касался лица раненого.
– Он… – сиплый звук вытек из потрескавшихся губ,– …на Кренова…
– Что, что? – заволновался Онищенко.– Мучников охотился на Кренова, а попал в Суржина?
– Нет…
Раненый приоткрыл глаза, бросил на опера косящий взгляд и произнес неожиданно внятно:
– Мучников работал на Кренова.
И тут же грудь его заходила вверх‑вниз, на губах запузырилась слюна.
– Вон! – рявкнул доктор, с неожиданной силой оттолкнул здоровенного опера и склонился над больным:
– Сестру! Быстро!
Онищенко выскочил в коридор, завопил:
– Сестра!
Через полминуты в палате уже теснилось с полдюжины белых халатов.
Онищенко присел на подоконник и стал ждать. Ему очень хотелось курить, но он мужественно терпел.
Примерно через полчаса белые халаты один за другим выбрались из палаты и разошлись по своим делам. Онищенко отлип от подоконника, догнал курирующего и деликатно взял его за лацкан:
– Как он?
– Выкарабкается.
Сверху Онищенко было видно, что редкие волосы на макушке доктора слиплись от пота.
Врач поглядел на Онищенко, подумал немного и спросил:
– Спирт пьете?
– Я все пью,– честно ответил опер.
– Тогда пошли ко мне в ординаторскую.
Когда Онищенко позвонил Дугину, язык ему еще подчинялся, но с некоторым трудом.
– С тебя пузырь… – развязно заявил он «соседу».– Или два… Или три… Или четыре…
– Что ты узнал? – перебил его Дугин.– Говори!
– Узнал! – важно изрек Онищенко.– Вот так! А вы – нас…
– Павел! – рявкнул Дугин.– Давай по делу!
– Кренов!
– Что Кренов? – уже догадываясь и холодея от этой догадки, произнес майор.
– Ты искал главного – вот тебе главный! Кушай с маслицем! – пробормотал Онищенко и пьяно захихикал.

Часть четвертая
ОРГАНИЗАТОРЫ И ИСПОЛНИТЕЛИ

Глава первая

Деферу не спалось. Его беспокоило происходящее. Его беспокоил вчерашний ритуал: будущее, затянутое голубым туманом, упорно не открывалось, у жертвенной крови был странный щелочной привкус. Дефер зажег ночник. Красный, тусклый, так любимый Дефером свет не успокаивал.
«Не поехать ли в морг?» – подумал Дефер.
Пустые, лишенные душ оболочки, запах мертвечины… Как славно!
Нет! В морг он не поедет. Там сегодня бандиты свои дела крутят. Тупые животные. Толку от них – ноль. Простейшее дело запороли. И еще претензии смеют выставлять! Он им покажет претензии! Полные штаны наложат, ублюдки!
Дефер потянулся к телефону.
– Агентство знакомств «К вашим услугам!» – пропел сладкий голосок.
– Жук, это я,– сказал Дефер.
– Доброй ночи, шеф! – Сутенер изо всех сил старался выразить радость, но Дефер явственно ощущал его страх. Что‑что, а страх Дефер чуял за тысячу километров. Он сделал паузу, чтобы страх углубился. Приятное чувство.
– У нас все в порядке, шеф! – сообщил, не выдержав, сутенер.– Все нормально.
– Знаю,– веско уронил Дефер.– Пришли мне мальчишку, того, беленького, позавчерашнего.
– Он… отдыхает, шеф,– нервно проговорил сутенер.– Немного не в форме. Может, другого? Есть…
– Этого,– отрезал Дефер.– Сейчас.
Положив трубку, сатанист перевернулся на другой бок. Широкая французская кровать качнулась, как огромная лодка.
Дефер выключил ночник, прикрыл глаза и начал представлять, что он сделает с мальчишкой. Надо что‑то новенькое, особенное…
Дефер не заметил, как задремал, а когда проснулся…
В комнате кто‑то был. Кто‑то живой, незнакомый…
– Кто здесь? – Дефер щелкнул ночником…
И увидел над собой черные безликие головы.
– Вставай, Гунин,– донеслось из‑под черной личины.– Пора!
– Нет! – закричал жрец.– Нет! Еще рано! Еще не время!
Страшной силы рывок выдернул Дефера из‑под одеяла. Дефер полетел лицом вниз, в ковер. Еще на лету могучий удар настиг его, подбросил – боль насквозь пронзила сатаниста.
– А‑а‑а‑а! – тонко и пронзительно закричал он, попытался встать, но второй удар швырнул его ничком. Хрустнул копчик.
Жуткая боль не доставила Деферу обычного наслаждения. Он ее просто не почувствовал. Парализующий страх охватил его. Сатанист мгновенно обессилел. Темное вонючее пятно расползлось по ковру.
Дефера подхватили, поволокли куда‑то, как бесчувственную тушу. Жрец не сопротивлялся. Он знал, куда его тащат…
Негромкий гул кондиционера, фильтрующего пыль и гарь, висящую над проспектом. Небольшая комната с задернутыми тюлем окнами. Устоявшийся запах канцелярской пыли.
Председатель Федерального Комитета по Обеспечению Конституционных Прав генерал‑майор Андрей Ларионович Григорьев достал из ящика стола любимую пенковую трубку, подарок министра иностранных дел одной из южноамериканских республик, повертел в пальцах.
Тут же защелкали зажигалки. Трубка в руке генерала – разрешение закурить.
– Начнем, товарищи офицеры, с главного,– медленно произнес Ларионов.– С Кренова. Миша?
Майор Боровчук потер переносицу. Жест, оставшийся от привычки поправлять очки.
– Прием, старый как мир,– сказал Боровчук.– Если бы предложение насчет Суржина исходило от него, мы бы заподозрили его намного раньше. Тем более, что его косвенные контакты с Какуниным нам известны. Но он сыграл тонко, очень тонко… В общем, наш просчет! – Под пристальным взглядом генерала майор Боровчук быстренько свернул монолог и замолчал.
– Облажались, иначе не скажешь,– кивнул Григорьев.– Все, проехали. Какие есть предложения?
– Гунин у нас,– сказал Боровчук.– Улики против него теперь железные. С этими наркотиками он нам здорово подыграл. Будем держать и давить, пока не расколется. Сделаем очняк с Пархисенко…
– Пархисенко пока гуляет,– заметил генерал.
– Не долго осталось. Возьмем. И Мучникова возьмем. И Даташидзе. Вообще, я считаю, надо было сразу всех троих брать.
– Мучников в Германии,– с плохо скрываемым раздражением произнес Дугин.– Вчера улетел из Пулкова. Билеты заказал заранее, так что не думаю, что сбежал. На днях вернется. Он на среду на прием к заму по культуре записался. Но насчет Гунина я с Михаилом не согласен. Прессовать его бессмысленно. К боли он равнодушен, жизненные ценности отсутствуют. Вдобавок на химию реагирует неадекватно. Зацепить его совершенно нечем.
– Ничего! – бодро заявил Боровчук.– Я ему челюсти местами поменяю – разговорится!
– Ёж твою двадцать! – не выдержал Дугин.– Как можно было дать санкцию на задержание Нибелунга? Да еще так безграмотно! Миша, блин! Ты хоть то, что в деле содержится на Нибелунга, прочел? Если такой резкий, лучше бы грохнул его при попытке к бегству в астрал! Мудак высокомерный! С ментами, блин, наладить взаимодействие не смог! Улики железные просрал! Филькин, бля, на твоей совести!
– Александр Германович! – строго произнес Григорьев.– Попрошу вас в моем присутствии впредь матом не ругаться, да и вообще не ругаться. Вы поняли, да?
Дугин, остывая, кивнул.
– А по сути, Саша, я с тобой согласен. Твои предложения?
– Передать Гунина милиции,– сказал Дугин.– Хорошо хоть захват произведен негласно. Передадим – и противник подуспокоится: с милицией им разбираться не впервой. Гунина сразу начнут отмазывать. А мы посмотрим, кто и как. У меня, кстати, есть информация, что с подачи Гунина пересеклись две преступные группировки: велесовская и тобольская. Надо бы проинформировать РУБОП, Андрей Ларионович, пусть отработают.
– Твоя информация, Саша, считаешь нужным – информируй. А по Гунину… Миша, у тебя есть возражения?
– Я бы его все‑таки не передавал…
– Понятно. Саша, твое предложение я поддерживаю. Урегулируй с милицией вопрос. У тебя, вижу, получается найти с ними общий язык.
– Получаться‑то получается,– вздохнул Дугин.– Мне бы, Андрей Ларионович, печень запасную, или хотя бы свою на милицейскую поменять…

Глава вторая

– Я его отпустил,– сказал Логутенков.
– То есть как? – вскинулся Жаров.– Он пособник убийцы!
– А доказательства?
– Видеоматериал!
– Это не доказательства. По крайней мере Гунина на основании этой кассеты нам не прижать. Да, у нас есть показания Матвеева: ему угрожали. Да, у нас есть показания Дарьи Герасимовой. На основании этих показаний я задержал Гунина и мог бы задержать Даташидзе. Но теперь, как оказалось, есть три свидетеля, один – помощник депутата, а двое других – уважаемые бизнесмены, которые утверждают, что были вместе с Гуниным и Даташидзе в указанное Герасимовой время. Да, мы знаем, что эти трое врут – и помощник депутата, и уважаемые бизнесмены. Но для суда это три свидетеля – против одного. И никаких доказательств насильственных действий. Травмы, полученные Герасимовой, по ее собственному утверждению, получены в результате действий Плятковского и Пархисенко. Плятковский – в клинике, а на Пархисенко у нас и так целая папка материала. Все, что мы можем вменить Гунину, это знакомство с Пархисенко. Но даже дай Пархисенко показания против Гунина, адвокат тут же потребует психического освидетельствования Пархисенко, и сто против одного, что эксперт признает обвиняемого психически больным… – Он помолчал немного, а затем добавил: – Это еще не факт, Дима, что у нас будут к моменту суда показания Павловой и Матвеева.
– А куда они денутся? – удивился Жаров.
– А туда, что я сам посоветую свидетелям от них отказаться! – сухо произнес Логутенков.
Глаза Жарова совершенно округлились.
– То есть как?
– Да толку от их показаний – шиш! – махнул рукой Логутенков.– А что их могут за эти бесполезные показания попросту убить – это факт. На них, Дима, уже покушались – ребят спасла случайность…
Логутенков вздохнул, привычно полез в карман за сигаретами, не нашел и вздохнул еще раз.
– Постойте, а наркотики, которые нашли у Гунина? – вспомнил Жаров.
– Нашли, как же! – желчно произнес следователь.– У меня в сейфе во‑от такая,– Логутенков показал пальцами,– жалоба Гунина. На противоправные действия милиции.
– Но его же брали эти… из Комитета!
– Вот именно! И изъятие наркотиков тоже осуществлено с рядом нарушений. И даже отпечатков Гунина нет ни на одном из пакетов. Гунин заявил, что наркотики ему подбросили,– и попробуй докажи обратное!
Логутенков хлопнул по столу. Черт, как курить хочется!
– В общем,– сказал он,– я могу плюнуть на давление и запереть Гунина еще на некоторое время. Но не буду. Если у комитетчиков есть еще что‑то конкретное, то с нами они этим материалом не поделились. Если я попытаюсь отправить дело в суд с такой доказательной базой, то меня просто не поймут, там явно нет судебной перспективы. Судья завернет меня с порога. Ты же, как‑никак, почти юрист, Дима. Должен понимать. Кто нам их сдал – пусть с ними и разбирается.
– Его выпустили,– сказал майор Боровчук.
– Тебя это удивляет? – спросил Дугин.– Если бы твои ребята, Миша, аккуратнее сработали с наркотой…
– Не надо было его передавать. У ментов его бы так и так отмазали.
– Стоп! – вмешался Григорьев.– Миша, твой прокол, и не оправдывайся. И не надо хулить милицию. Именно милиция установила нам личность главаря. Так что не будем отвлекаться на второстепенные детали. У нас какая задача была поставлена? Определить, кто начнет суетиться и отмазывать. Эта задача решена?
Оба офицера дружно кивнули.
– Теперь мы точно знаем, что заправляет всем именно Кренов,– сказал Дугин.
– Очень хорошо. Значит, будем работать в первую очередь по нему. Но и остальных не следует забывать.
– Давить их надо, а не отрабатывать,– буркнул Боровчук.– Вон некоторых мы уже который год разрабатываем, материала – вагон и маленькая тележка, а они как гадили, так и гадят!
– Тоже верно,– согласился генерал.– Есть конкретные предложения?
Боровчук не ответил. Вместо него высказался Дугин.
– Кренов,– сказал он,– депутат. А из Думы, как с Дона,– выдачи нет.
– Неудивительно,– желчно вставил Боровчук.– Там половина – агенты влияния вероятного противника, а вторая половина – просто воры. Рука руку моет.
– Я считаю,– веско произнес Дугин,– что мы исчерпали все законные методы! Кончится тем, что я пойду и лично пристрелю гада!
– Моя идея! – заявил Боровчук.
– Запрещаю даже думать на подобные темы,– сухо сказал Григорьев.– Ваше оружие – голова и… хм… печень, а не пистолет.
– А если пистолет не наш… – задумчиво проговорил Боровчук.– Помнится мне, три года назад в Питере на набережной Мойки застрелили одного депутата…
– Пашерова? – поднял бровь Дугин.
– Его, болезного,– подтвердил Боровчук.– И киллера, насколько мне известно, не нашли.
– Я помню этот эпизод,– кивнул генерал.– Кое‑какие ниточки вели к «Национальному возрождению», но их очень ловко обрезали. Официально убийство так и осталось нераскрытым.
– Совершенно верно. Но в криминальных кругах ходили устойчивые слухи о конкретном исполнителе,– продолжил майор.– Хотя я лично склонен думать, что это конкретное лицо выступало в качестве заказчика.
– Пожалуй.
– Два года, сами того не подозревая, мы делились информацией, пусть не особенно секретной, с господином Креновым…
– К сожалению.
– А что если нам,– усмехнулся Боровчук,– в свою очередь, организовать дозированную утечку не слишком секретной информации относительно самого господина Кренова? Что скажешь, Саша?
– Мысль интересная! – Дугин мгновенно уловил идею, и она ему понравилась.– Я готов подобрать материалы и обеспечить их передачу через своего агента. Андрей Ларионович, можно?
– Пока повременим,– сказал генерал.

Глава третья

Трое мужчин расположились в комфортабельных креслах на открытой веранде одного из самых дорогих каменноостровских особняков.
Один из мужчин был гостем. Лидер велесовской группировки Трубин. Он жадно пил минеральною воду и обильно потел, хотя на веранде было не так уж жарко. Трубин потел не от жары.
Вторым был хозяин особняка, унаследовавший его от предшественника, скончавшегося в этом же здании пару лет назад, причем новый хозяин в умерщвлении старого принимал самое непосредственное участие. Новый хозяин весил сто двадцать килограммов и когда‑то был неплохим боксером‑полутяжем, что, естественно, отразилось на его внешности. Однако он лишь выглядел туповатым громилой. Туповатый громила не смог бы встать у руля одной из сильнейших в Питере группировок и удержать этот руль в трудные времена очередного передела собственности. Абрек – так звали хозяина – смог. Следовательно, внешность его была обманчива.
Третьим был человек, чей статус (но не авторитет) в криминальном мире был достаточно неопределенным. Они с хозяином считались друзьями и были ими настолько, насколько возможно в той среде, где развивался их бизнес. Третьего в этой среде звали Спортсменом, хотя ему самому это прозвище не нравилось. В паспорте же у него было написано: Андрей Александрович Ласковин.
Разговор только начался, но тема его уже привела к обильному потоотделению у лидера велесовских. Поскольку он был полностью убежден, что, если в ходе этой «дружеской» беседы не сможет правильно ответить на предъявленные обвинения, то жизнь его может закончиться внезапно и неприятно. Причем вполне вероятно, что это произойдет прямо здесь, на белоснежном полу из настоящего мрамора. Соглашаясь на встречу, Трубин знал о подобной вероятности и согласился только потому, что понимал: отказ приведет к тому же неприятному результату, но уже наверняка…
– Они пытались ворваться в мой дом, угрожали моей жене,– бесстрастно произнес Ласковин.– Это были твои люди, Труба. Так?
– Так,– согласился лидер велесовских, поскольку отрицать очевидное бессмысленно.
– Твои же люди наезжали на моих друзей,– продолжал Ласковин.– Ты знаешь, о чем я.
– Знаю.– Стакан Трубы звякнул о зеленую малахитовую поверхность стола, приобретенного на аукционе прежним хозяином за сорок шесть тысяч долларов.
– Зря ты это сделал, Труба,– тем же ровным голосом произнес Ласковин.– Не подумавши.
Труба заглянул в стальные глаза Спортсмена и понял, что сейчас произойдет. В кармане Трубы лежал заряженный пистолет, но лидер велсовских даже и не подумал о том, чтобы защититься. Он испытывал то же, что испытывает человек, который видит, как прямо на него рушится небоскреб.
– Легче, Андрюха,– вмешался Абрек, который тоже понимал, что сейчас произойдет, и не очень хотел, чтобы это произошло.– Послушай меня! Труба – серьезный человек. Он не знал, что это твой дом. Он извинился. По‑серьезному никто не пострадал.
Ласковин молчал.
– Меня подставили,– буркнул Труба.– Я тебя уважаю, Спортсмен. Ты только скажи компенсацию. Да мы, считай, просто заказ взяли… – Он вытер пот ладонью.– Отдать тебе моих пацанов?
– Разве они действовали сами?
– Нет, ну…
– За такое рубят не руки, а голову.
– Ну а я про что, Спортсмен! – ухватился за его ответ Труба.– Я – только руки. Мы выставили им счет. Ну, за подставу. Сто штук. Завтра. Половина твоя. Бабки у них есть, я отвечаю. Не заплатят, включаем счетчик. А потом начнем мочить,– мрачно закончил он.
– Они угрожали Наташе,– бесстрастно произнес Ласковин.
– Андрюха, ладно тебе! – Абрек положил ему руку на плечо, но Ласковин посмотрел на приятеля, и тот убрал руку.
– Они угрожали Наташе,– повторил Ласковин.
– Мы ж не знали… – неуверенно проговорил Труба.– Мы тебе их сдадим. Хочешь их списать – спиши, о чем базар? Только погоди немного, пусть бабки заплатят. Ну ты ж сам в доле…
Спортсмен был легендарной личностью. Всякий, кто заступал ему дорогу, очень быстро сходил с нее в мир иной. Убить же самого Спортсмена пока не удалось никому, хотя авторитетнейшие люди испробовали все известные способы. Да, Спортсмен был легендарной личностью. А легендам свойственно преувеличивать.
– Значит так,– сказал Ласковин.– Мне не нужны все. Мне нужен только один, тот, кто дал команду.
– Понял! – Труба вздохнул с облегчением: стрелки переведены на другого.– Мы его вычислим и тебе привезем. Хоть завтра. Нормально?
– Имя. Фото. Адрес,– отчеканил Ласковин.– Это все.
– Лады,– кивнул Труба.– Все будет. Бывай, Абрек. Будь здоров, Спортсмен.– Труба, кряхтя, высвободил из объятий кресла тучное тело и покинул кабинет.
Садясь в машину, Труба дал по морде телохранителю – тот недостаточно проворно распахнул дверь лимузина. Сразу полегчало.
– Сделает? – спросил Ласковин Абрека.
– Кто, Труба? – бывший боксер даже удивился.– Без проблем. Не сомневайся.
Труба не сделал.

Глава четвертая

В доме Альбины был праздник – Иркин день рождения. Новорожденная цвела и пахла духами из подарочного парижского набора (Даша). Шейку ее обнимало рубиновое ожерелье (Альбина), которое очень шло к ее черным волосам – Ира снова стала брюнеткой. Завершал цветовой ансамбль букет огромных пунцовых роз, подаренных Юрой. Цветов, впрочем, было много: Митяев вообще приволок корзину, а Ласковин – настоящее произведение искусства, составленное наверняка не им, а Наташей.
День рождения отмечали нешумно. Кроме Юры, Митяева и Андрея с Наташей присутствовал только Федя Кузякин, приглашенный Юрой по личной просьбе именинницы.
Еды было – на столе не помещалось. А стол был немаленький. Все, кроме спиртного, приготовлено лично именинницей. Участие Даши в кулинарном процессе ограничивалось подсобными работами.
Сначала было просто весело. Ласковин рассказывал об Испании, куда ездил по делам. О корриде – с юмором: «А бычки – примерно с нашу козу». Потом травили анекдоты. По кругу. Мужчины явно отдавали предпочтение черному юмору, а женщины – неприличностям. Кроме Наташи, которая рассказала две суфийские притчи. Явное влияние Зимородинского.
Что было потом, Юра помнил не очень хорошо, поскольку с непривычки слегка опьянел. Потом поехали купаться, причем мужчинам за руль садиться запретили, и Николай по телефону заказал микроавтобус.
После купания Юра отрезвел и в дальнейшем, когда вся компания расселась вокруг разожженного шофером костра, у скатерти‑самобранки, Юра ел много, а пил мало. Шофер, восточного типа мужичок, спросил, не хочет ли кто покурить «травки»? Пожелала только именинница, и шофер забил ей косячок, а Наташа рассказала об одном скурившемся до шизы музыканте.
– С «ганджи»? – искренне удивился Митяев.– К ней же привыкания нет!
– Особенности национального характера,– заметил Ласковин.– Русский человеку должен водку пить, а не дымить всякой дрянью.
Выбрав момент, Юра вполголоса спросил Митяева:
– Коля, вы Андрею уже рассказали?
– Конечно.
– И что теперь?
– Все.
– В каком смысле?
– Андрюха, слышь! – окликнул Николай Ласковина.– Тут пацаны интересуются: какой у ихних приятелей‑сатанистов нынче шабаш намечается?
– Митяй! Язык придержи!
– Да ты чего, Андрюха? – удивился Николай.– Тут же все свои.
Ласковин поглядел на собравшихся вокруг костра. Кроме именинницы, все так или иначе были в курсе событий.
– Иди, посиди в машине,– велел Ласковин шоферу, а когда тот ушел, повернулся к Юре:
– Им покупают билеты домой.
– Домой? – Юра удивился, а потом сообразил. А Даша – нет.
– Это куда? – спросила она.
– А где у сатанистов дом, как ты думаешь? – ухмыльнулся Митяев.
– Понятно. И скоро поезд?
– Поезд? – Ласковин улыбнулся.– Ты меня обижаешь, Дарья. Самолет. Бизнес– классом полетят.
– Кто полетит? – капризно спросила Ира.– Куда? Я тоже хочу!
– Не получится, детка,– Федя обнял ее за плечи.– Мы тебя не отпустим. Как же мы без тебя?
– Поехали домой,– сказала Альбина.– Что‑то я замерзла.
Однако поехали они не к Альбине, а к Ласковину. Как‑то так получилось. Испорченную дверь ванной уже поменяли, поставили новое зеркало, но щербины на стенах остались.
Когда Юра смотрел на Наталью Тимуровну, ему просто не верилось, что в такую женщину можно стрелять из автомата. Это – как облить кислотой картину Леонардо. Матвеев чувствовал себя виноватым. Ведь это по его дурости Наташа оказалась втянутой в разборку с сатанистами. Слава Богу, что рядом с ней есть Андрей! А если бы не было?
– Наталья Тимуровна…
– Да, Юра?
– А где теперь эта девушка, Света?
– С ней все хорошо, не беспокойся. Она в реабилитационном центре, в Озерках. Там о ней позаботятся. Хочешь с ней повидаться?
– Нет, наверное. Мы ведь не знакомы.
– Так познакомитесь. Загляните к ней вместе с Дашей. Ей будет приятно. Только сначала меня или Андрея предупредите, а то вас не пустят.
– Там что, охрана?
– А как ты думаешь? Центр по реабилитации пострадавших от деятельности сект! Там каждый второй – свидетель преступления.
– Понятно…
– Дашка,– сказала именинница.– Ты доиграешься. Пошлет он тебя, недавашку, подальше. Вон глянь, как он на Наташу смотрит!
– Да я сама на нее так же смотрю! – засмеялась Даша.
Она была немножко пьяна, все вокруг были – друзья. Все так по кайфу!
– Ах ты лесбюшка‑свинюшка! – Ира обняла подругу, расцеловала, измазав алой помадой.– Дурачок твой Юрка! Я бы тебя вообще из койки не выпускала!
– Классно! – Даша высвободилась из Иркиных жарких объятий.– А работать тогда кто будет?
– Стрелочку им забили на завтра,– негромко сказал Митяев Ласковину.– Когда – еще не знаю, но про точку мне уже стукнули. Кстати, если хочешь, я звякну Веньке Кубанскому. Мол, хочу к ним пристегнуться.
– Не надо. Пусть Труба их сам пощупает. Не верится мне, что эти сатанисты – такие слабаки. Я эту публику, в отличие от Трубы, немножко знаю. Это не компания придурков. Прикинь, как быстро они вышли на Матвеева и как грамотно работали с ним и Дашей. Велесовских же наняли исключительно для грязной работы. И заплатили им ровно столько, сколько такая работа стоит. О чем это тебе говорит?
– Что не лохи. И при капусте.
– И вывод?
– На стрелку они приедут не голые, а с хорошей прикрышкой.
– Вот поэтому тебе там делать нечего. Пусть велесовские проверят их тоннаж.
– Я так понимаю, что ты с Абреком уже все перетер? – предположил Николай.
– Правильно понимаешь. Мне надо, чтобы все, братва там или не братва, запомнили накрепко: на кого можно залупаться, а на кого – нельзя. Заказ там или не заказ, а Трубе я не спущу. И если он еще ходит ножками, то только по одной причине: хочу, чтобы он втемную пробил сатанистов. Тут, Митяй, все просчитано. И есть только один непонятный момент. Абреку я о нем не сказал, а тебе скажу.
– Что за момент? – насторожился Митяев.
– С нашим другом Юрой Матвеевым. И с Дашей. Что‑то эти голубки недоговаривают. Не то чтобы я не верил в случайности… Но… Случайный пьяный, который двумя ударами вырубает двух быков Трубы – это еще куда ни шло! Но «Волга» с форсированным движком, появляющаяся неизвестно откуда… Сомнительно. Очень, знаешь, на кое‑кого похоже. Я, кстати, сгонял своего человечка к тому столбу, в который она якобы врезалась,– никаких следов краски.
– Может, твой человечек столб перепутал?
– Не думаю. Отпечатки протекторов – есть. А краски на столбе – нету! Вывод?
– Не столкновение, а динама?
– Вот‑вот! Это, Митяй, уже та случайность, которая называется – совсем не случайность.
– Так поговори с Юркой!
– Поговорю обязательно. А пока давай предположим, что на татами – еще один боец. Все! О делах – больше ни слова! Праздник у нас – или не праздник? Ирка обидится!
– Ирка? – Николай расхохотался.– Ничего! Федька ее утешит!
Мужчины пили коньяк, женщины – белый, сладкий, тягучий ликер. Юра попробовал из Дашиной рюмки: по вкусу – сгущенка с пряностями и спиртом. Как такое можно пить?
– Дурак ты,– сказала Даша и легонько цапнула его за нос. Расслабившийся Юра даже не успел увернуться.
Даша рассмеялась.
– Наташ, спой! – попросила Альбина.
– А надо?
– Надо, надо! – дружно закричали все.
– Ну Бог с вами,– согласилась Наташа. Впрочем, ей было приятно.
Андрей уже зажигал свечи. Он знал, что именно нравится его жене.

Наважденье дорог.
Наважденье рассыпанных фишек.
Безупречность погонь
И бездомность, бессмысленность дней.
– Заучи мой урок,–
Говорит. Говорит и не слышит.
А под нами огонь.
Обними меня! Ну же! Сильней!
– Никуда не пущу!
– Перестань! Что за глупости, право!
Мы – подхваченный пух!
Нам ли прожитым днем дорожить?
…В боевую пращу
Черный камень в свинцовой оправе
Вложит мальчик‑пастух:
«Забери великанову жизнь!»

Даша соскользнула на ковер, села, подобрав под себя ноги. Юра устроился рядом, обнял, потянул к себе. Даша откинулась назад, оперлась на него, откинула головку на Юрино плечо. Курносый носик, вздернутая влажная губка. В уголке рта – алый след Иркиной помады.
– Дашка, я тебя люблю,– шепнул Юра.
Даша потерлась головой о его шею.
– И я тебя… – чуть слышно прошептала она.

– Ну же, избранный царь!
Разберись, кто кого приворожил!
Саломея, пляши! Скорь мелькание маленьких ног…
Неподвижность лица.
Пламя лампы на выцветшей коже…
– Да, я ей разрешил. А народу… Ему все равно.
Изогнувшийся зверь.
Или нежная девочка Юдифь?
Голова к голове – пусть посмотрят друг другу в глаза!
Ну скажи мне теперь:
Охраняешь меня или судишь?
Припадаю к земле,
Как от тяжести гроздий – лоза.
Наклонись, подыши
В сердце – палочку.
Кто тебя выдал?
Бог, недуг или та,
Чей огонь алтарю принесен?
Саломея, пляши!
Смейся, бес! Царь из Дома и рода Давида –
А вокруг нищета.
Враг повержен, но друг – не спасен.

Даша оттолкнулась от его колена, поднялась упруго, потянула за собой:
– Пошли.
– Куда? – спросил Юра.
Ему хотелось дослушать, но Даша молча тянула его из комнаты, и Юра последовал за ней.

– Врешь! Беги, не беги –
От меня убежать невозможно!
Я приду, чтобы рвать!
Обращать оскверненное в прах.
Мир не станет другим,
И мое оскорбившие ложе
Доживут до утра,
Чтоб увидеть, как выглядит страх.

Даша встряхнула головой, и волосы рассыпались и упали вниз, как плащ. Их было так много…
– Ты запер дверь? – спросила Даша.
– Угу. Я ничего не вижу. Где тут это…
– Что?
– Ну, кровать…
Даша рассмеялась:
– А зачем нам кровать?
– И верно,– согласился Юра, с невероятной скоростью избавляясь от одежды.– Зачем нам кровать?

– На три дня отдаю!
Там – враги мои. Здесь – мое право.
Мой Божественный Слух…
Мастер вынет и выдолбит кость,
И вдохнет в нее жизнь:
Нежноликую негу‑отраву.
– Наиграй мне, пастух.
Чтобы сердце мое развлеклось…

Глава пятая

Когда Юра проснулся, солнышко уже взобралось достаточно высоко и вовсю освещало противоположную сторону двора‑колодца.
Дашка спала, свернувшись котенком у Юры под мышкой.
«Моя женщина»,– подумал он с любовью и гордостью.
Осторожно освободившись, накрыл ее своей рубашкой.
Даша что‑то пробормотала, улыбнулась во сне.
Надо же! Юра никогда не подумал бы, что это произойдет здесь, в тренажерном зале Андрея Ласковина.
В маленькой душевой, примыкающей к залу, капала вода. Юра завернул кран потуже, потом решил, что не худо бы умыться.
«Блин! Я же домой не позвонил!» – внезапно вспомнил он.
Мать, наверно, места себе не находит.
Наскоро вытершись, он вышел в коридор… и сразу наткнулся на Наташу.
– Доброе утро,– поздоровался он.– А Дашка еще спит.
– Пускай спит,– Наташа улыбнулась.– Альбина просила передать, что у Дарьи сегодня выходной. Есть хочешь?
– Ага. Только сначала домой позвонить.
– Ма, привет, это я. У меня все в порядке. Я сейчас у Федьки…
– Ну, это я и без тебя знаю, коли он мне вчера звонил и сказал. Неужели трудно было самому трубку снять?
– Ну мам… – пробормотал Юра.
Нет, Федька – друг! Без вопросов!
Мать еще некоторое время вливала насчет экзаменов и прочего, потом Юра ее перебил:
– Извини, ма, я на консультацию опаздываю! Пока!
– Ты правда опаздываешь на консультацию? – спросила Наташа.– Может, машину вызвать?
– Да нет, это я так. Нужны мне эти консультации…
– Он у нас крутой! – На пороге тренажерного зала стояла Даша.– Во всяком случае – по школьной программе!
– Только – по школьной? – осведомился Юра.
– Ну не только, успокойся! – Даша подошла к нему и, встав на носочки, поцеловала.
Наташа смотрела на них с явным удовольствием.
– Если у вас нет никаких планов,– сказала она,– почему бы вам не съездить навестить Свету? Я говорила сегодня с доктором: ей это нужно.
– Нет вопросов,– согласился Юра.
– А где все? – поинтересовалась Даша.
– А как ты думаешь? На часы взгляни.
– Ой!
– Хоть выспались?
– Не‑а,– кокетливо улыбнулась Даша.– Мы поздно легли, то есть уснули. Наташа, а поесть есть чего‑нибудь?
– А ванну сперва принять не хочешь?
– Хочу. Юрка, пошли.
– Куда?
– Ванну принимать. Она у них большая.

Глава шестая

Николай, Сворд, Ахур и Дефер ехали в первой машине. Ахур – за рулем, Сворд – рядом, Дефер и Николай – на заднем сиденье. Микроавтобус с группой прикрытия катил следом.
– Сейчас увидишь, как мы решаем наши проблемы,– сказал Дефер Николаю.
Жрец сидел неловко, боком. Прошло совсем немного времени с тех пор, как ботинок «альфовца» повредил ему копчик.
– Будет стрельба? – спросил Николай.
Он трусил. Но то, что его взяли с собой, приятно грело самолюбие: он, Николай Пархисенко, не просто уже допущен в высший Круг безголосым служкой, а сидит среди них, как полноправный жрец.
– Может, и постреляют,– равнодушно уронил с переднего сиденья Мучников.– Мы им вправим грыжу. Быдло! Решили, что могут нас пользовать!
– Меньше эмоций,– заметил Дефер. И обратился к Николаю: – По существу, Сворд прав. Мы – единственная настоящая сила в этом мире. Мы можем использовать все и всех. Но нас не использует никто. Ave, satanas!
– Ave satanas! – негромко, но дружно отозвались сидевшие в машине.
– А если они начнут стрелять? – Николай в последнее время начал сомневаться в инфернальной поддержке. Машинально он пощупал подбородок, то место, куда пришелся кулак Матвеева. Больно, однако.
– А эти на что? – Жрец мотнул головой назад, в сторону микроавтобуса.
– Но у них тоже есть бойцы!
– Стрелки,– поправил Сворд.
– Ну, стрелки, какая разница?
Николай подумал о завернутом в тряпку ноже, который он, выходя из дома, приклеил лейкопластырем к ноге. Толку от него – против настоящего оружия…
– Ахур, мотель справа видишь? – спросил Дефер.– После него до перекрестка и налево. Не ссы, Шаман! Если б надо было, за нами бы танк ехал.
– Или вертолет огневой поддержки,– вставил Мучников.
– У нас есть и кое‑что покруче… – Дефер разжал кулак. На ладони его стоял самолетик с ноготь мизинца, но совсем как настоящий. Самолетик тронулся с места, Николай услышал тоненький свист, крохотные сопла, развернутые вниз, выпустили синие гвоздики пламени. Там, где они упирались в руку, кожа покраснела, начал вздуваться пузырь… Самолетик оторвался от ладони… И Дефер снова сжал пальцы.
Когда он снова разжал кулак, самолетика на ладони уже не было. И ожога тоже.
Машина свернула и выкатилась на проселок. Мощные рессоры скрадывали неровности грунтовой дороги. По обе стороны зеленели поля. За ними громоздились какие‑то постройки. Свинарники, наверное…
– Уже прибыли,– сказал Сворд.
Впереди на дороге рядком стояли три джипа. Четвертый в ряду не поместился и съехал на поле.
Ахур резко затормозил, подал вправо. Микроавтобус обогнал их и развернулся поперек дороги. Из него высыпало с полдюжины коренастых ребят: кто – с ружьем, кто – с автоматом. Из джипов сразу полезли чужие. В таком же прикиде, брониках, с таким же оружием, которое они держали точно так же, как приехавшие с сатанистами. Николаю показалось, что они сейчас перемешаются между собой и уже не разберешь: кто за кого.
– Пойдем, наш выход,– сказал Дефер и сопя полез из машины. Николай выбрался следом за ним. Воздух пропитался запахом разогретой земли. В поле трещали кузнечики.
После кондиционированной атмосферы салона жара казалась еще сильнее. Николай моментально взмок.
Дефер вразвалочку двинулся к джипам. За ним – Ахур. Николай обернулся: Сворд остался в машине, пересел за руль. Он махнул Николаю рукой – иди, мол.
Трое сатанистов вышли вперед. Николай стоял за спиной Дефера, а за его собственной спиной возвышался огромный, как бизон, автоматчик.
С противоположной стороны вышли двое. Один – еще толще Дефера, другой, наоборот, тощий. Рожа – как морда щуки.
– Грины привез? – не здоровясь, бросил жирный.
– Мы тебе ничего не должны,– негромко произнес Дефер.
От него исходила такая аура силы, что Николая затрясло.
Но жирному – по фигу.
– Не должны?! – прохрипел он яростно.– Ты, фуфло позорное, хоть знаешь, под кого нас подставил?
– Меня это не интересует, Труба! – отрезал Дефер.– Заказ не выполнен. Аванс надо вернуть. И еще столько же. Своим непрофессионализмом вы нас серьезно подвели. Пусть это будет вам уроком на будущее.
– Чем? – У Трубы даже голос сел от удивления и ярости.– Ты, пидор гнойный, нас под «тобольских» подставил, понял?
– За базар ответишь,– отрывисто бросил Ахур.
– Я? Я?! – Труба стал цветом похож на спелый гранат.
– Именно,– кивнул Дефер.– Нас не интересуют ваши бандитские разборки. Нас интересует качество выполнения заказа.
Труба оглянулся на своего спутника: что происходит, может, это слух его обманывает, или это кино снимают американское?
– Они не въехали,– сказал похожий на щуку.– Они еще не въехали, как попали. Может, им повезло, и они не слыхали про «тобольских»?
– Это вашим тобольским повезло, что они не слыхали о нас,– усмехнулся Ахур.– А, Дефер?
– Именно. Бандит уважает вора, потому что может попасть в тюрьму. А может и не попасть. А вот к нашему Господину он попадет точно.
– Куда‑куда? – в очередной раз удивился Труба.
Этот Дефер вроде и по‑русски говорит, а как будто по‑иностранному. Ни хрена не понятно, куда загибает.
– В ад,– услужливо подсказал Ахур.– Там малость покруче, чем на зоне, может, слыхал?
– Все! – рявкнул Труба.– Кончай фуфло гнать, понял? Давай бабки или считай – тебя уже нет!
Дефер поднял руку, раскрытую ладонь, покачал ею в воздухе. Труба, как завороженный следил за красным пятном, проступившим в центре этой ладони, затем натолкнулся на взгляд сатаниста – и лицо Трубы как‑то обмякло.
– Мы тебе ничего не должны,– разборчиво произнес Дефер.– Повтори.
– Вы мне ничего не должны,– блеклым голосом повторил Труба.
И тут Николай услышал странный шлепок. Труба схватился за ногу и осел на землю.
– Э? Что? – Дефер оглянулся.
Николай увидел его растерянное лицо, и тут похожий на щуку партнер Трубы выхватил пистолет и принялся всаживать пули в объемистое туловище жреца.
Первая пуля попала в плечо и развернула Дефера. Вторая угодила в спину и швырнула жреца на Николая. Тот отлетел назад – автоматчик каким‑то невероятным образом успел отскочить,– опрокинулся навзничь, а Дефер девятипудовой тушей навалился сверху…
– А‑а… – выдохнул жрец, неожиданно впился в пересохшие губы Николая страстным поцелуем, дернулся еще дважды (Веня Кубанский продолжал стрелять в лежащего, пока его самого не срезала очередь), затрясся, выдохнул в последний раз прямо в рот Николая и отбыл к своему покровителю.
А воздух уже с визгом кроили автоматные очереди.
Николай, отчаянно извиваясь, выкрутился из‑под тяжеленного трупа, нырнул под днище микроавтобуса, успев увидеть Ахура, пускавшего кровавые пузыри. Посыпалось разбитое стекло. Лопнула граната – над головой завизжали осколки, калеча стенки микроавтобуса.
«Беги!» – шепнул внутренний голос.
Николай вынырнул с другой стороны микроавтобуса, проскочив между расставленных ног автоматчика,– тот даже не заметил – и кинулся по дороге к разворачивающемуся «мерседесу». У самого уха взвыла пуля. Николай распахнул дверцу, вцепился в нее, повис – машина уже рванулась с места, удержался и ввалился на заднее сиденье.
«Мерс», набирая скорость, понесся прочь. Николай осторожно выглянул в заднее окно, но они были уже слишком далеко, чтобы разглядеть детали. Впрочем, выстрелы были слышны хорошо.
– Цел? – спокойно спросил Сворд.
Николай ощупал себя, оглядел. Если не считать раздавленной Дефером губы и Деферовой же крови, не очень заметной на черной рубашке, все нормально.
– Цел.
«Мерседес» перепрыгнул через деревянный мостик, взметнул облако пыли.
– Дефера убили,– сказал Николай.– И этого, черного…
– Ахура. Я видел.
Николай ощупал языком распухшую губу.
– Дефер меня поцеловал,– зачем‑то сообщил он.
– Ну? Вообще‑то он мальчиков помоложе любил! – Мучников фыркнул.– Так что у тебя никаких шансов не было, Шаман.
– Да нет, он меня перед смертью поцеловал. Это что‑то значит, Сворд?
– Может, и значит. А может, и не значит. Когда тебя посадят, Шаман, лучше об этом помалкивай. А то из Шамана Машкой станешь.
– А с чего это вдруг меня посадят? – мрачно спросил Николай.
Сворд засмеялся.
– А что еще с тобой делать? – осведомился он.– Да ты не бойся. Расскажи, как ты своими учениками питался, и тебя сразу из «Крестов» в спецбольницу переведут. А годика через три выпустят, и ты опять сможешь кем‑нибудь закусить.
– Никем я не закусывал! – обиделся Шаман.– Это же ритуал! Как Дефер говорил, так я и делал. Во славу Сатаны!
– Угу. Дефер большой был шутник!
Встречная машина мигнула фарами: впереди гаишная засада. Сворд сбавил скорость.
Николай подавленно молчал.
– Ладно, брат, не напрягайся,– миролюбиво произнес Мучников.– Я тоже большой шутник. На, причеши патлы, а то на бомжа похож! – он протянул Николаю расческу.
Через четверть часа «мерседес» уже ехал по городу.
– Куда тебя подбросить? – спросил Сворд.
– Домой.
– Не советую. Пришьют.
– Тогда не знаю,– растерянно проговорил Николай.
Мучников остановил машину.
– Вылезай,– скомандовал он.
– А как же…
– Мы благотворительностью не занимается!
– Но…
Сворд повернулся к нему, похлопал по щеке.
– Погуляй до вечера, Шаман. Если дотянешь до вечера, позвони мне на мобильник, вот номер. Прояви себя, Шаман, и я вытяну тебя из говна! А сейчас – вылезай, мне некогда.
Николай покорно вылез на улицу. Отряхнул джинсы, огляделся.
– Красивый, купи рубашку! – к нему подкатилась цыганистого вида женщина.– Хорошая рубашка, английская! – Развернула перед ним черную плотную рубашку без рукавов.
– Сколько?
– Триста.
– Давай.
Цыганка достала из сумки целлофановый пакет.
Николай вскрыл его, достал продукцию, усмехнулся. Вмиг вернулась прежняя уверенность. Он дернул ткань, и сметанный от руки шов тут же разошелся.
– Ты что делаешь, а? – злым шепотом спросила цыганка.
Николай, не отвечая, бросил рубашку на сумку, стянул через голову свою собственную. Торговка уставилась на кулон из черного серебра на его тощей груди. Глаза цыганки округлились. Николай повесил ей на плечо старую рубашку, вынул из рук растерявшейся торговки «образец», надел, достал кошелек…
– Не надо мне твоих денег! – прошипела цыганка.– Смерть на тебе, и за тобой – смерть! – Она стряхнула на асфальт рубашку Николая и ту, которую он разорвал, трижды сплюнула и быстро засеменила прочь.
Николай усмехнулся, подобрал одежду, скатал. Из кармана рубашки выпала расческа Сворда. Дорогая, с золотой надписью готическим шрифтом. Николай поднял ее и спрятал в карман, остальное запихнул в урну.
Нет, прощальный поцелуй Дефера наверняка что‑то значил. Николай Пархисенко определенно чувствовал, что сила его умножилась. Цыганка – знамение. Наверняка не последнее. Скоро он перестанет быть Шаманом. Имя его будет… Сатана подскажет.
Николай дошел до метро, спустился вниз, махнув перед контролершей пустой ладонью, сел на идущий к центру поезд, огляделся… и вздрогнул. Вот оно, второе знамение!
В соседнем вагоне, в каких то пяти‑шести метрах от сатаниста, жались друг к другу двое. Очень знакомая парочка. Юра и Даша.

Глава седьмая

По случайному совпадению Кошатник, как и его везучий наставник, в этот день отправился за город. Правда, не в комфортабельном «мерседесе», а скромно, на электричке.
Кошатник успешно, то есть без контролеров, доехал до нужной станции, купил на сэкономленные деньги бутылочку пива и двинулся пешком по знакомой дороге через поселок, в лес. Кошатник направлялся в лес не потому, что ему захотелось ягод, и не с оздоровительными целями. На здоровье Кошатник и так не жаловался, а то, за чем он шел, было предназначено не для восстановления здоровья, а скорее – наоборот. Настроение у Кошатника было неважное. Во‑первых, он не любил жару, а во‑вторых – достало все до предела. Особенно достал лидер Николаша. Чтобы разобраться с жарой, Кошатник стянул куртку и майку и обмотал вокруг пояса – заодно и нож прикрыл. Разобраться с Колькой сложнее, чем с жарой. Но у Кошатника была одна идейка. Поэтому он и приехал в лес.
Было еще утро. Пели птички, стрекотали кузнечики, порхали бабочки…
К природе Кошатник, дитя пьяной городской коммуналки, был равнодушен. Все эти чириканья, все эти комары‑мошки его не радовали, а раздражали. Так же, как и солнце. Это было правильно. «Я – сатанист,– думал Кошатник.– Ночь, тьма и смерть – мне. Остальное – овечкам боженьки».
Напевающий девичий голосок Кошатник услышал издали. И сразу же сошел с тропки и спрятался в малиннике. Оскалившись в предвкушении, он замер, ожидая. Если девка одна…
Одна. Через минуту Кошатник увидел мелькающую между стволами красную косынку. Пение стало громче. Кошатник дождался, пока девчонка поравняется с кустами,– и выскочил на тропу.
Певшая вскрикнула, отскочила назад – здорово испугалась.
Тут Кошатник понял, что ошибся. Звонкий голос обманул. Это была не девка, а взрослая тетка лет под тридцать, в купальнике с пляжной сумкой через плечо.
Сначала Кошатник заколебался, хотел свалить, а потом решил: а какая, на хрен, разница? И оскалился злобно и угрожающе – вылитый волчонок.
Между тем, пока он размышлял, тетка оправилась от испуга и засмеялась:
– Тебе чего, мальчик?
– Сейчас узнаешь,– пообещал Кошатник и наработанным движением выхватил нож. То есть хотел выхватить его ловко и молниеносно, но запутался в обмотанных вокруг пояса тряпках, и вместо стремительного выхватывания получилось долгое и некрасивое выковыривание.
Пока он вытаскивал оружие, тетка с интересом наблюдала, а когда он, наконец, достал нож и завертел его бабочкой, как недавно научился, тетка не завизжала, не бросилась наутек и не обмочилась от страха.
– Ловко у тебя получается,– заметила она и поставила сумку на траву.– Извини, пирожков у меня нет.
– Чего? – опешил Кошатник.
– Пирожков. Слыхал такой анекдот: встречает волк Красную Шапочку. Та говорит испуганно: «Что, трусы снимать?» «Нет,– рычит волк.– Пирожки давай!» Так вот, хотя я и Красная Шапочка,– она дотронулась до своей косынки,– но пирожков у меня нет. И денег тоже.– Она улыбнулась бесстрашно.– А если ты изнасиловать меня хочешь, так это и не обязательно. Такому славному мальчику я и так дам. Если хочешь.
Кошатник в полном ошеломлении уставился на тетку. Даже ножом вертеть перестал. Может, она шутит? Уж кем‑кем, а славным мальчиком он себя не считал.
– Ну так что? – спросила тетка.– Пошли? Или разбежались по разным концам лагеря?
Кошатник напряженно думал. Он хотел чувствовать себя крутым и устрашающим, настоящим сатанистом. А выходило, что он – «славный мальчик». И что самое обидное, Кошатник и почувствовал себя мальчишкой…
– Пошли! – решительно сказал он.
Тетка кивнула, подхватила сумку и направилась в лес. Кошатник, с ножом в руке,– за ней.
Спина у тетки была загорелая до черноты, сама она – невысокая, коренастая. Короткие, чуть кривоватые ноги, пятки в пыли. А шея – тонкая и наверху светлая, незагорелая.
Кошатник представил, как он резко и точно вонзает нож в эту шею, сбоку, где артерия, заваливает ее на траву и смотрит в расширенные от ужаса глаза… Это круто! Кошатник ускорил шаг – и тут она остановилась, повернулась и улыбнулась. Ударить ее, когда она улыбалась, Кошатник почему‑то не мог. Ну не мог и все!
– Здесь хорошо,– сказала женщина, расстегнула сумку, вытащила синюю, с влажными пятнами подстилку и расстелила на траве.
– Ну? – Она подошла к Кошатнику вплотную, так что он учуял ее запах, провела пальцами по шее, груди, плечам… – Да убери ты эту штуку,– проговорила она низким, волнующим голосом, дотронувшись до ножа.– Ты же такой сильный! – Ее пальцы легонько сжали бицепс Кошатника.
Кошатник никогда не думал, что он – сильный. То есть, конечно, не задохлик, но… А тут он и впрямь почувствовал себя здоровяком. Тем более, что женщина оказалась чуточку ниже его ростом.
Она завела руку себе за спину, прижалась к Кошатнику большими, мягкими, почему‑то прохладными грудями, а другой рукой вынула у него из пальцев нож – Кошатник не сопротивлялся – и отбросила подальше. Это был критический момент. Если сейчас она попробует ударить его коленом в пах или…
– Глупый,– прошептала женщина.– Ну что ты напрягся? В первый раз, да?
Кошатник не был девственником, вовсе нет! Но почему‑то почувствовал себя так неуверенно, словно и впрямь…
Женщина неторопливо, но быстро распутала его опояску, расстегнула брюки…
Кошатник снова напрягся. Он был готов в любой момент…
Женщина сделала шаг назад и сняла трусики.
– Я готова,– опустив глаза, проговорила она.
Кошатник встрепенулся, мгновенно избавился от одежды и схватил ее. Они опрокинулись на покрывало. Кошатник даже опомниться не успел, как оказался у нее внутри. Это было – как острый узкий нож входит в мягкий живот – легко и скользко – и тут же увязает в отвердевших от боли мышцах. Кошатник дернулся всего раза три, почувствовал, как ее рука легонько сжала мошонку,– и кончил. Кончив же, попытался выйти, но женщина его не пустила.
– Нет, нет,– хрипло проговорила она, с силой прижав ладонь к его ягодице.– Останься!
Кошатник послушался. Он чувствовал, как внутри у нее что‑то пульсирует, то сжимая его, то отпуская. Еще она чуточку, совсем чуточку двигала тазом, одна рука ее с силой мяла ягодицы Кошатника, другая нежно массировала промежность, играла яичками. Секунд тридцать Кошатник лежал, глядя на ее большое ухо с дырочкой от сережки. Секунд тридцать, не больше, а потом он снова воспрял и активно включился в процесс. Женщина как будто чувствовала его, и все было совсем не так, как обычно бывало у Кошатника. Раньше он понимал это дело так: кончил и быстро свалил. И так же смотрели на это его редкие добровольные подруги вроде Джейны. Те или старались сами словить кайф, да побыстрее, или терпеливо ждали, когда Кошатник, наконец, опорожнится и можно будет заняться другими делами.
А эта женщина как будто вела его, медленно, но уверенно, вверх. Все круче и круче. И она, Кошатник чувствовал, старалась для него, очень старалась, чтобы ему было хорошо, чтобы он не просто излился, а рванул, как атомная бомба, чтобы мозги и внутренности расплавились и взорвались и разлетелись по веткам! И он рванул, как Хиросима! Рухнул, как Ниагарский водопад! И заорал, как Джейна, когда ее, под зельем, драли всем Кругом на могильной плите!
На этот раз он свалился с нее, как пустой мешок. Отпал и распластался на спине, опустошенный и охрененно счастливый! Никогда, ни под травой, ни под кайфами, ни даже под хитрой Колькиной дурью Кошатник не ловил таких убойных кайфов.
Он лежал и глядел меж крон деревьев на синее небо, а небо прыгало то вверх, то вниз, и качалось, словно он всосал не бутылку пива, а пузырь водяры. А женщина возилась над ним, гладила его и ласкала, везде и всюду, и ворковала что‑то про маленькую морковочку, которую она сделает большим‑большим баклажанчиком, и всякие другие глупости, а Кошатник чувствовал себя персидским шахом или каким‑нибудь султаном Аладдином, охрененно крутым мужиком, в общем. И так было довольно долго, а может, и не долго, но в итоге у Кошатника опять поднялся шлагбаум, но на этот раз он и пальцем не шевельнул: лежал на спине, раскинув худые руки и глядел, как эта колдунья усаживается на него и начинает свой блядский танец.
А она точно была колдунья, потому что Кошатник видел ее как бы двумя разными видами. Одним – некрасивую тетку с широким лицом и волосатой, как гусеница, родинкой на подбородке, с большими висячими сиськами, грубым шрамом на животе и пальцами, короткими, как школьные сосиски. А другим взглядом он видел потрясающе красивую женщину, пляшущую, как дикая амазонка, и руки у нее – крылья и чародейство; и он видел, как она ловит свой кайф, от которого у нее едет крыша, и она такая же, как Кошатник, а вовсе не на десять лет старше, и от его кайфов она тоже тащится в полный рост, а когда он кончил, а она застонала и рухнула ему на грудь, Кошатник улыбался широко и счастливо, еще счастливее, чем полчаса назад.
Она лежала на нем, потная и горячая. Кошатнику было жарко и тяжело, но он и не подумал ее скинуть.
– Ох,– прошептала она, уткнувшись носом ему в шею.– Ты меня затрахал совсем…
Кошатник молчал, только улыбался еще шире.
– Тебя, кстати, как зовут?
«Кошатник!» – чуть не вырвалось у него. Но его кличка была тут совсем не к месту.
– Петя. А тебя?
– Ася. Анастасия… – Она сползла с него, стекла, как медуза с камня.
Ласковая рука зарылась ему в волосы.
– Какое у тебя смешное ушко…
Она гладила Кошатника по голове, нежно, легонько. Так его никто никогда не гладил, и все внутри у Кошатника переворачивалось и выворачивалось, и он понимал, что сегодня с ним произошло что‑то невероятно значительное и теперь он уже никогда не будет прежним Кошатником. И никогда больше не будет подстерегать девок в подворотнях, это точняк!
– А я тебя сначала даже немножко испугалась! – призналась ему Ася, когда они уже сидели на веранде ее потрепанной дачки с пятнисто‑оранжевой крышей.– Ты был такой… Как будто вправду мог меня убить! А ты мог?
– Мог,– честно ответил Петя.
– А теперь?
– А теперь я убью того, кто захочет тебя убить! – совершенно серьезно ответил Кошатник и увидел, что от этого признания нравится ей еще больше.
– Прости, Ася, но у меня еще дела в городе,– сказал он солидно.
– Тебе надо уходить?
– Да.
– Я понимаю… – Она явно огорчилась.– А может, приедешь вечером?
– Может быть,– пообещал Кошатник.
– Я тут всю неделю буду,– сказала она.– У меня отпуск. Не сможешь сегодня, приезжай завтра, послезавтра… Если меня не будет, я ключик под доску кладу. Или на озеро сходи. Знаешь где озеро?..
Они попрощались нежно и трогательно.
Кошатник был спокоен. Он знал, что вернется сюда вечером. А сейчас, правда, надо сделать дело. Чтобы Колька раз и навсегда понял: Кошатник – не Велик. Кошатник – крутой. И если кому из них двоих и выпустят ливер, то не Кошатнику. И точка!
Кошатник снова сходил в лес, взял то, что собирался взять, и вернулся на станцию. Когда он приехал в город, еще не было пяти.

Глава восьмая

Озерковский реабилитационный центр действительно охранялся не хуже банка. Но Даше и Юре пропуск выписал лично начальник охраны.
Светка лежала в отдельной палате. «Лежала» – не совсем верно. Вместе с женщиной‑инструктором Светка делала какую‑то хитрую гимнастику. Ребятам пришлось подождать, пока они закончат.
Маленькая палата, стены, разрисованные веселыми мишками и зайками. Светло‑зеленый ковер, аккуратно застеленная постель. За ней – открытая дверь на балкончик, правда, сам балкончик забран решеточкой в виде виноградных лоз.
Из динамиков, встроенных в стену над кроватью, лилась мягкая клавесинная музыка.
Светка, испуганный большеглазый зверек, сидела на кровати, забившись в уголок, и вязала крохотные носочки.
– Привет,– сказала Даша, опускаясь рядом.– Как ты?
– Хорошо,– тихим голосом ответила Света.– Очень хорошо, спасибо.
Руки у нее были – одни косточки.
Юра вышел на балкон, поглядел вниз. Внизу кудрявилась зелень и синим колесом лежало озеро. Обод его кишел розово‑коричневыми телами.
Даша со Светой шептались минут двадцать, потом тоже вышли на балкон.
– У тебя сигарет нет? – спросила Света.– Очень курить хочется.
Юра покачал головой.
– Ко мне священник приходил. Отец Александр. Говорил, чтобы я не боялась. А я все равно боюсь. Вдруг они придут?
– Их охрана дальше дверей не пустит,– возразила Даша.
– Ты не понимаешь! Что им охрана? Они могут глаза отвести, я сама видела! – Плечи ее затряслись.
Даша обняла Светку:
– Да не бойся ты. Здесь же все освященное, здесь чары не действуют, понятно! И вообще это не чары, а просто гипноз. А загипнотизировать человека можно, только если он сам захочет.
Даша сказала это очень уверенно – и сразу вспомнила, как легко завладел ее волей Дефер. Вспомнила и умолкла.
Но тут ее неожиданно поддержал Юра.
– Да плюнь ты на них,– произнес он небрежно.– Ими уже занялись на таком уровне, что о тебе никто даже не вспомнит. Николай со Славиком – в розыске. И притом не только у милиции. И к тому же они, ну не совсем они, а их начальство по дурости подставили бандитов. Ты когда‑нибудь видела, чтобы кто‑то мог отвести глаза бандитам, которых подставили? – Юра засмеялся.– Легче пулю на лету зубами поймать! Так что не дрейфь, тебя никто не тронет.
– А вас?
– А нас тем более.
В отличие от Даши, Юра искренне верил в то, что говорил.
Первый звоночек Митяеву был, как ни странно, из милиции. Правда – от доверенного человека.
– Николай, может, тебе интересно будет, за Стрельной крутая разборка была,– сообщил прикрученный мент.– Туда сейчас все руководство ломанулось.
– А кто и что – не в курсе? – лениво поинтересовался Митяев.
– Еще не знаю, но мясорубка еще та. Восемь трупов.
– Ого! Кто же это такой резкий? – проговорил Митяев.– И где это было, поточнее… – Он записал координаты.– Ну, спасибо! С меня причитается…
– Ты был прав,– сказал он Ласковину.– Не стоило мне туда ехать.
– А сейчас, я думаю, стоит! – Ласковин потянулся к телефону.– Рустам? Здорово, Ласковин. Ты насчет побоища – в курсе? Откуда знаю? Свои источники. Поедешь? А если я попрошу? Да хоть ящик! За тобой заехать? Нет вопросов. Это как тебе удобней.
– Он сам нас подберет,– сказал Андрей Митяеву.– Говорит: не хватало еще на бандитских тачках ездить!
– Гордый стал! – усмехнулся Митяев.– Начальник! Ты, кстати, его подогреваешь?
– Ростика? Ты, Митяй, думай, что говоришь!
– Это ты зря! Своих надо подкармливать!
– Ты ему предложи! – усмехнулся Ласковин.– Когда в зале встретимся. А я погляжу, как он тебя с говном смешает!
– Кто говорит о деньгах? – удивился Митяев.– Давай ему информацию сольем? Хотя бы на тех же велесовских…
– А не западло? – усомнился Ласковин.
– Перестань! Кто они нам? Да никто! А Саэтдинов – наш кореш еще с сопливых времен!
– Тоже правильно,– согласился Ласковин.– Ладно, поехали. А то еще застрянем в какой‑нибудь пробке!
– Крутая больничка,– заметил Матвеев, когда они покинули Центр.– Просто как в западном сериале.
– С ума сойти, сколько это стоит! – В Даше проснулся бухгалтер.
– Интересно, откуда у них такие бабки?
– Спонсоры.
– Ха!
– А вот ты зря иронизируешь! У них учредитель – фонд какого‑то Потмакова. На входе написано. Я сейчас вспомнила: в конце прошлого года мы им тридцать тысяч перевели. В валюте. Я еще думала, что это просто Альбина деньги обналичивает, а выходит – вон куда.
– А мы – куда? – спросил Юра.
– А куда ты хочешь?
Юра тут же притянул ее к себе:
– Угадай!
– Маньяк! – игриво сказала Даша.– Сексуальный. Пойдем лучше искупаемся. А потом – в центр. Погуляем. Знаешь, как по‑украински сексуальный маньяк?
– Как?
– Злыдень писюкатый!
Юра засмеялся.
– Это мне Витька рассказал, наш охранник.
– Клеил тебя небось?
– Еще чего! Они у Митяева по струночке ходят. Чуть что – штраф. Второе предупреждение – порка…
– Чего? – удивился Юра.
– Порка. Аля говорит, он это у казаков перенял. Слушай, ну его, Митяева. И так мне Альбина им все уши прожужжала. Давай о приятном. О твоих экзаменах, например…
Когда три друга подъехали к месту побоища, большое начальство уже успело отбыть. Но эксперты еще работали. Саэтдинов назвался, и их беспрепятственно пропустили через оцепление. Зрелище впечатляло. Вокруг порванного пулями и осколками микроавтобуса громоздились окровавленные тела. Живых не было. Каждому, даже заведомо мертвому, влепили по пуле в голову.
– Сдается мне,– задумчиво проговорил Ласковин,– покойничков‑то побольше было, чем восемь.
Рустам направился к коллегам, а Ласковин с Митяевым скромно пристроились в сторонке. Это была не их ярмарка.
Саэтдинов вернулся в сопровождении высокого, толстого, истекающего потом мужика.
– Ба! – сказал тот.– Ты кого привез, Рустам? Сам пан Спортсмен пожаловал!
Ласковин недовольно поглядел на толстяка. При других обстоятельствах он поставил бы его на место… При других обстоятельствах.
Саэтдинов, глядя на помрачневшего Андрея, развеселился:
– Вижу, вы уже знакомы!
– Отнюдь нет,– сухо проговорил Ласковин.
– Кто же не знает такого, ну очень большого человека! – развлекался толстяк, глядя сверху вниз на Ласковина.
– Не злись, Андрюха,– примирительно сказал Саэтдинов.– Знакомься: Паша Онищенко, из Красногвардейского убойного.
– А хули он тут делает, если из Красногвардейского? – задиристо спросил Андрей.
– Нормально! Нет, Рустам, ты послушай! Это бандит у меня спрашивает, что я делаю на месте преступления? А сам ты что тут делаешь?
– Любопытствую! – тоже усмехнулся Андрей.
– Во‑во! Вот и я любопытствую. Только ты, как тебя, Андрей, только что приехал, а я тут, считай, уже давно на солнышке парюсь. А я от жары нервный. Так что ты или не борзей, или вали отсюда сам знаешь куда!
– Как тебе характер? – поинтересовался Саэтдинов у Ласковина.
Тот пожал плечами.
– Вот и я,– улыбнулся Рустам,– просто диву даюсь, как его до сих пор не завалили? Ефимыч, тут Андрей предположение высказал: нам не всех покойников оставили. Как считаешь?
– Что я считаю, я, Рустам, оставлю пока что при себе.
Ласковин оценивающе поглядел на толстяка. И неожиданно решил, что тот – совсем даже неплохой мужик. И отношение его – понятно. Слухи об Андрее ходили по Питеру самые омерзительные…
– А если баш на баш? – предложил Ласковин, доброжелательно улыбнувшись.– Информация – за информацию. И ящик холодного, ну очень холодного пива сверху?
Онищенко, в свою очередь, испытующе оглядел Андрея.
Нет, этот парень внешне явно не тянул на свою репутацию.
– А я думал, ты покрупней будешь,– прищурился опер.– Примерно его габаритов,– Онищенко кивнул на Николая.– Значит – много холодного пива? Ладно, поехали. Нечего вам смотреть. Все равно больше меня не высмотрите.
Они выкупались в грязноватой озерковской воде, сели в метро и доехали до «Сенной».
Зашли в кафе. Недорогое, но с кондиционером.
Юра заказал холодного пива и орешков‑сухариков. Из‑за жары есть не хотелось.
– Извини, я на минутку,– сказала Даша и поднялась.
– Где у вас туалет? – спросила она у девушки за стойкой.
– Там, за занавеской,– ответила девушка.– Стоит рубль.
– Приплюсуй к общему счету,– высокомерно ответила Даша и удалилась за тростниковую занавеску.
Юра потягивал пиво и от нечего делать разглядывал картинки на стенах. Впервые за последние несколько дней он мог спокойно пить пиво, не бросая тревожных взглядов на дверь или окно, не беспокоясь, что Даша чересчур долго остается в туалете. Приехал Андрей Александрович, и звери вернулись в отведенные им клетки. Ласковину Юра Матвеев доверял больше, чем всем этим гэбешникам или как их там. Не исключено, что «самолет», о котором вчера говорено, уже вышел на взлетную полосу…
– С вас рубль!
– Что? – удивился Юра.
У столика стояла девушка‑барменша. Вполне привлекательная, если вылечить прыщи.
– У нас платный туалет. Я предупредила вашу спутницу. Раз она ушла, вы должны заплатить?
– Как ушла? Она не могла уйти,– улыбнулся Юра.– Я бы увидел.
– Раз в туалете ее нет, и здесь тоже, значит, она ушла,– рассудительно ответила барменша.– Вы заплатите рубль?
– И каким же образом она ушла, если я этого не видел? – осведомился Юра.– Сквозь стену?
– Зачем сквозь стену? – раздраженно проговорила барменша.– Там есть второй выход!
Юра вскочил, опрокинув стул.
– Костя! – истерически завопила барменша и попыталась схватить Юру за рубашку.
Матвеев смахнул ее пальцы и бросился за занавеску.
Блин! Дашки не было! Ах ты… На раковине лежала Дашина расческа.
– Вот он! – взвизгнула барменша.
В коридоре возник накачанный парень с серебряной цепкой на шее.
– Ты что, козлина… – начал он угрожающе.
Юра, не вступая в диспут, врезал ему по коленной чашечке. Парень раскрылся – получил в подбородок, рухнул на колени, а затем – мордой в пол. Юра перепрыгнул через него, промчался по коридору, выскочил через служебный выход – никого!
Черт! Что делать? Ага! Звонить! Юра помчался по улице. Как назло – ни одного автомата…

Глава девятая

Когда приехали в город, Ласковин украдкой сказал Митяеву:
– Отвали по‑тихому, а?
Андрей решил, что толстому оперу так будет легче общаться.
Уже втроем мужчины зашли в тихий и дорогой бар, который по дневному времени пустовал.
Выполняя свое обещание, Андрей взял много пива и коротко изложил свою часть истории. А именно: нападение велесовских на ребят и квартиру Ласковина. А также то, что велесовские, когда с ними чуток потолковали, обещали разобраться с заказчиками, о которых, собственно, ничего не знали, кроме того, что с деньгами у тех все в порядке.
– Разобрались, видел,– усмехнулся Онищенко.– Одного из заказчиков прокурор выпустил из изолятора сегодня утречком. Фамилия его Гунин, и лучше б ему сидеть, чем лежать. Для здоровья полезнее. А то нашпиговали свинцом, как порося чесноком. Мы ему, конечно, по выходе «ноги» поставили, но оторвался. Умелый был поганец.
– Как же ты, Ефимыч, там так быстро оказался? – осведомился Саэтдинов.
– Оперативная информация. Мы тоже работаем, не только ваш РУБОП. Кстати, есть твердые данные, что этот самый Гунин – поклонник, стыдно сказать, сатаны.
– Перестань! – отмахнулся Саэтдинов.– Мы же о серьезных вещах говорим!
– А я крайне серьезно, Рустам. У меня такой видеоматериал по ритуальной мокрухе есть! Тебе понравится, слово!
– Так что ж тогда Гунина выпустили? – осведомился Саэтдинов.
– Так не про него материал. Про его дружка, которого, кстати, среди прочих покойничков не обнаружено. Это не шуточки – с сатанистами, уж поверь моему опыту!
– У меня тоже опыт есть,– недовольно проговорил Саэтдинов.– И опыт мой говорит – все это туфта. Ладно, Андрей, ты хоть помолчи. Я твою точку зрения уже слыхал. Деньги и власть – вот это реальные мотивы. А ваши религиозные заморочки – полная лажа. Ну еще если исламские террористы – куда ни шло. Но всякими дьяволопоклонниками вы меня, пожалуйста, не грузите. Я эту картину вижу так: ваш Гунин с дружками по дурости и неинформированности решил руками велесовских убрать свидетельницу. Или свидетелей. Я не спрашиваю тебя, Андрей, что они видели, и не спрашиваю, как эта самая Светлана Куролестова оказалась у тебя дома… Да, да, я тоже сводки читаю, в курсе. В общем, твои бойцы их положили…
– Мои бойцы никого не клали! – возразил Ласковин.– Когда они прибыли…
– Да знаю я официальную версию! – отмахнулся Саэтдинов.– Но за дурака меня не держи. Не верю я, что велесовские друг друга постреляли. А что пульки сошлись, так это уже твои молодцы потрудились. Или медэксперт. Ладно, не о том речь. Значит, велесовские сдуру наехали. А вчера вы с Абреком сделали им предъяву… Не морщись, весь город знает, что тобольские у тебя из рук воду пьют. Вон Паша подтвердит. Значит, забили велесовские заказчику стрелочку, а заказчик тоже крутой оказался и тоже стрелков притащил. Вот они встали друг против друга и начали пальцы гнуть. А потом и палить друг в друга. Только у Вени Кубанского стрелки покруче оказались. Он же исключительно спецназ набирал, причем желательно из бывших наемников.
– За Гунина тоже спецназ стоял,– заметил Онищенко.
– Откуда знаешь?
– Татуировочки характерные.
– Принято. В общем, велесовские покрошили тех, подобрали своих и уехали раны зализывать. Хочешь что‑то добавить, Андрей?
– Сатанисты должны были деньги привезти,– уточнил Ласковин.– Труба им за подставу штраф назначил. А они вместо денег притащили стрелков? Недурно! Но все‑таки странно… Я Трубу знаю. Он, конечно, крутой, но по жизни чуточку трусоват. Не стал бы Труба пальбу открывать, когда самому реально в ответ по мозгам получить. А уж этим, сатанистам, совсем стрельба ни к чему. Авторитета у них в городе нет. А Труба – вор, за него многие обидеться могут. Тем более, что велесовские их же и побили. Непонятки, Ростик. Полные непонятки.
– Резонно говоришь. А ты, Паша, что скажешь?
Онищенко допил последнюю бутылку, поглядел на нее с сожалением.
– Еще? – спросил Ласковин.
– Да нет, спасибо, хватит.
– А тебе, Рустам, я вот что скажу… – Онищенко помедлил немного,– есть у меня мнение, что кое‑кто из сатанистов тоже успел свалить.
Друзья вопросительно поглядели на него.
– Я ведь раньше всех приехал,– пояснил Онищенко.– Пока еще все затоптать не успели. Посчитал покойничков и решил, что тесновато им было бы в микроавтобусе. И решил следочки поискать. В пыли, знаете ли, хорошие следочки остаются… – Онищенко сделал театральную паузу.
– Нашел? – нетерпеливо спросил Саэтдинов.
– А як же. Шоб я и не нашел! Гунин, он не пешком пришел, а на машине приехал, на скромном таком «мерине» «двести тридцатом», прошлого года выпуска. И на одном протекторе у него есть такая отметинка характерная. В общем, приехал на нем Гунин, а уехал кто‑то другой… Причем еще до того, как велесовские верх взяли. Один из убитых, видно, сорваться хотел, но пуля догнала. И упал он аккурат на этот следок. А если б «мерс» позже уехал, след бы не в пыли, а на трупе остался. Логично?
– Логично.
– А чтоб совсем логично было, я с гаишниками побеседовал, которые у поворота гонщиков секли. «Двести тридцатый» они видели. И двигался он к городу.
– В розыск поставил? – спросил Саэтдинов.
– Обижаешь!
– Зуб даю, Ефимыч, ты догадываешься, кто в том «мерсе» ехал?
– Не просто догадываюсь, а точно знаю.
– Кто? – хищно спросил Ласковин.
– Э‑э‑э… – Онищенко покачал толстым пальцем.– Это мое, гражданин Спортсмен! Я тебе скажу – и вместо законной палки у меня тут же очередной «глухарь» нарисуется! Ну, спасибочки за пиво! Пойдем преступников ловить!
Онищенко удалился, получив некоторое количество новой информации и сохранив при этом большую часть своей.
– Андрюха,– сказал Саэтдинов.– Есть у меня ощущение, что велесовских тоже хорошо побили. Сможешь проверить?
– А ты сам проверь, Ростик,– предложил Ласковин.– Вот тебе адресок, возьми своих государственных отморозков и проверь… А у меня к тебе встречная просьба: когда этот Паша своего клиента возьмет, дай мне знать. Правосудие‑то у нас знаешь какое… Оглянуться не успеешь, как преступник опять на улице гуляет.

Глава десятая

– Костя, Костя… – причитала барменша.
Подбитый Костя с трудом отлип от пола. Ощупал физиономию, не доверяя рукам, поднялся, поглядел в зеркало – все части лица оказались на месте.
– Зря я его – козлом,– пробормотал Костя.– Чего он сделал, Натаха?
– Рупь не хотел платить! – возмущенно закричала барменша.– За девку свою!
Костя поглядел на нее с минуту, а потом отвесил ей леща.
– Это ты из‑за рубля орала?
– А чего, рубль не деньги? – обиделась барменша.
– Иди в зал! – буркнул Костя, намочил полотенце и приложил к подбородку.
– Э, гляди! Тут ейная сумочка! – крикнула из зала барменша.
– Неслабо! – изрек Костя, вытряхнув содержимое на стол.
Аж две кредитки. Бумажник. Дорогая косметичка с соответствующим содержимым. Пейджер… И пистолет!
– Бля! – сказал Костя.– Рупь, говоришь, платить не хотел?
– Чур, это мне! – Барменша схватила косметичку.
Костя ударил ее по руке.
– А ну положь, дура! Совсем съехала? – Он быстро оглянулся. В зале – никого. Удачно.
Костя сгреб все обратно в сумочку, а саму сумочку запихнул под кассу.
– Закрывайся!
– А что Алик скажет?
– Не твое дело!
– Хочешь все себе заграбастать? – злобно пробормотала барменша. Рожа у нее покраснела, отчего общий вид только выиграл: прыщи меньше заметны.
– Не ссы,– утешил Костик.– Поглядим, кто за ней приедет. Может, премию получим. А может, и вообще…
Не успел Ласковин попрощаться с Саэтдиновым, как в кармане пискнул телефон.
– Андрюха, это Николай. Беда, Андрюха! Дарья пропала…
Надеждам Костика не суждено было оправдаться.
Сначала приехал Алик, хозяин. И влил персоналу за нарушение режима работы. А еще через полчаса к кафешке подкатил нехилый джип, из джипа вышли трое, причем один – тот самый парень, что попортил Косте облицовку, а двое других – будки шириной чуть поуже дверей.
– Чужое – верни,– негромко сказал один из бугаев, защипнув Костику мышцу над ключицей.
– Я сейчас, я только… – заторопился Костик, щипцы разжались, и тут некстати выскочил Алик.
– Ты кончай, эй! – закричал Алик, которого вообще‑то звали Алибек.– У меня Азад – «крыша»! Азад…
Мордоворот, который разговаривал с Костей, сделал неуловимое движение, и прямо под носом Алика оказался большой пистолет. Тот, взвизгнув, как женщина, шарахнулся – ко второму мордовороту, отвесившему бедолаге шлепка, от которого тот влетел прямо в объятия первого громилы.
– Саечка за испуг! – заржал второй, а первый, потыкав стволом в нос Алика, сообщил, как именно он поступит с Азадом, да и с любым черножопым, который не уважает интересы «тобольских». И объект обещанных действий был созвучен с именем покровителя Алика.
Во время этой тирады сообразительный Костя успел притащить сумочку.
– Проверь, ничего не стырили? – сказал второй бугай Юре.– А то гляди у меня! – И он сам глянул на Костика так, что тот быстро‑быстро замотал головой.
– Тут была девушка,– четко произнес бугай.– Где она?
– Я не знаю,– испуганно проговорил Костя.– Здесь Томка командовала…
Томка, которая из красной успела стать совсем белой, пискнула:
– А чего я? Я ее и не видела даже! Я только в сортир зашла – а ее уже нету!
Бугай вопросительно взглянул на Юру.
Тот кивнул.
– Слушай сюда,– сказал бугай, ни к кому конкретно не обращаясь.– За девушку эту Спортсмен беспокоится. Ты знаешь, кто такой Спортсмен? Не знаешь? Ничего, твой Ажоп точно знает. Если кто из вас соврал… Короче, вы поняли.
Он отпустил Алика, и все трое удалились.
– Ну что, дурища? – сказал Костя буфетчице.– Все поняла?
Та ответила словами, которые порядочной девушке лучше даже не знать.
Алик поглядел на нее, потер затылок, бросил:
– Иди на место! – И отправился записывать номер джипа, который разглядел сквозь стеклянную дверь. На всякий случай. Он понял, что о случившемся лучше помалкивать.

Глава одиннадцатая

Даша вытерла руки носовым платком, глянула на себя в круглое зеркало: вроде челка растрепалась? Даша вынула из кармашка расческу…
Скрипнула, открываясь, дверь.
Даша успела только повернуть голову…
– Не кричи,– тихо промолвил Шаман,– не надо.
Отполированное, изогнутое хищным когтем лезвие маятником раскачивалось перед Дашиными глазами. За ним – темно‑карие, запавшие, блестящие печальные глаза в черной бахроме ресниц.
– Не бойся меня, царевна…
Бархатный, влажный голос, мерное движение лезвия, мерцающий блеск…
Шаман увидел, как обмякло напрягшееся тело, расслабились лицевые мышцы. Подобное он видел много раз, но еще никогда ему не удавалось подчинить себе по‑настоящему сильное существо. Жаркая волна плеснулась внутри: неужели действительно сила Дефера перешла к нему?
– Иди за мной,– сказал Николай, пряча нож.
Повернувшись, он вышел из туалета и двинулся к служебному выходу. Это был острый момент: потеряв живой контакт, жертва могла выйти из повиновения.
Нет, все нормально: Николай услышал за спиной торопливые шаги. Он толкнул дверь и вышел на солнечную улицу. Махнув рукой, сатанист остановил машину, посадил жертву на заднее сиденье, назвал адрес. С большим удовольствием он повез бы ее домой, но Сворд прав: это неразумно. Вообще‑то и котельная – риск. Но о ней знают только свои. И своим Николай велел: в котельную – ни ногой. Даже если кто‑то сумел вытрясти из Джейны, Славика или Кошатника адрес котельной, у этого «кого‑то» все равно возникнет убеждение, что Николай больше туда не вернется. Риск, конечно, остается, но разумный, допустимый риск. И есть еще Господин. Который позаботится о своем слуге, раз уж одарил его новой силой.
В котельной ничего не изменилось. Непохоже, чтобы сюда наведывались чужие. Николай запер дверь на ключ, а ключ спрятал в карман. Затем тщательно прикрыл маленькие окошки.
Все это время Даша стояла неподвижно, опершись спиной о выкрашенную алой краской трубу. Она не испытывала страха. Она вообще ничего не испытывала, хотя прекрасно видела, что происходит, и могла догадаться о том, что ее ждет. Нечто подобное испытывает жертва, оказавшаяся в когтях льва.
Николай взял Дашу за руку и повел в угол, где стояла накрытая серым старым одеялом лежанка.
– Стой тут!
«Да, блин, аппетитная штучка. Грудка, ножки, круглая крепкая попка».
Николай вынул нож, чтобы срезать с нее одежду, но в последний момент передумал.
– Разденься! – приказал он.
Даша молча, через голову, стянула майку, повесила на спинку стула.
Сатанист подошел к ней, легонько защемил пальцами маленький розовый сосок.
Девушка бессмысленно смотрела сквозь Николая, но сосок, тем не менее, отвердел. Ладони сатаниста вспотели. Ему захотелось немедленно… И тут он заметил на шее девушки, справа от межключичной ямки, красное пятнышко‑следок размером с монетку. И еще одно – на правой груди. Как ни странно, это отрезвило Николая. Нет, торопиться не следует. Все, что делается, должно быть сделано ради Господина. И наслаждение утроится. Жаль, что у него нет с собой зелий. Все осталось дома, на Салтыкова‑Щедрина.
Николай присел на корточки, расстегнул на девушке шорты, медленно спустил их до колен, затем проделал то же с тонкими черными трусиками, понюхал поросшее редкой шерсткой лоно. Пахло каким‑то дезодорантом и речной тиной. Женщиной не пахло совсем.
Николай выпрямился.
– Сними все,– скомандовал он.
Даша присела на топчан, расстегнула босоножки. Шорты она очень аккуратно повесила поверх майки. Казалось, она действует совершенно сознательно.
– Повернись,– велел сатанист.– И наклонись.
Даша оперлась ладонями на топчан и застыла.
Николай достал из ящика стола черный мелок.
Сзади эта девушка чем‑то напоминала Светку. Такую, какой она была в начале их знакомства.
Ягодицы Даши покрылись пупырышками от холода. Там, где кожа была светлее, это было особенно заметно.
Повинуясь наитию, Николай отложил мелок, достал нож и одним движением начертил на белой полоске руну Смерти. Резал он неглубоко, поэтому кровь не брызнула, а медленно выдавилась из‑под кожи. Руна вышла четкая и красивая, словно нарисованная алой тушью на бумаге.
– Больно,– глухо и равнодушно сообщила Даша.
Руна Смерти означала, что ритуал выбран и Николай будет наслаждаться пленницей лишь до тех пор, пока он не будет завершен. Недолго. Но выбор сделан, и обратного хода уже нет.
Николай улыбнулся и поцеловал изогнутый кончик ножа:
– Отец мой Сатана! – произнес он страстно.– Услышь зов твоего преданного слуги. Дарю тебе эту жизнь! Дай мне умереть и возродиться для вечного служения тебе…
Нож сверкнул в воздухе и начертал под алой Смертью могучий знак Вечности. На этот раз пленница вздрогнула, а алая кровь змейкой поползла вниз по стройной напряженной ноге.
– Слава тебе, Сатана! – Николай смочил палец и, слизнув кровь, ощутил, как великий трепет прошел сквозь него: от языка – вниз, к чреслам.
Свободной рукой сатанист расстегнул ремень, молнию на джинсах, вильнул бедрами, и штаны соскользнули на пол…
– Отец мой, Сатана…
Ласковин приехал к кафе почти одновременно с Митяевым. Внутрь они не пошли. Ребята сами разберутся.
– Значит, примерно минут сорок назад? – спросил Ласковин.
– Где‑то так,– ответил Митяев.– Но пропала она, может, и раньше. Юра ее в кафе долго ждал.
– Может, она на него обиделась и просто ушла? – предположил Ласковин.
– Дашка? Вряд ли. Да нет, точно нет, она даже сумочку оставила!
Из кафе вышли парни Митяева и Юра. Юра нес Дашину сумочку.
– Где тут у них черный ход? – спросил Андрей.
Получив ответ, обогнул дом справа и оказался уже на Вознесенском.
На тротуаре стояла бочка с квасом. Молодой парень‑продавец улыбнулся Ласковину:
– Не желаете?
– Давно тут сидишь? – спросил Андрей.
– Да уж часа четыре, а что?
– Из той двери примерно час назад никто не выходил?
– Купи большую кружку – скажу! – засмеялся парень.– Хороший квас, свежий!
Ласковин открыл бумажник и достал сотенную.
– Наливай. Сдачу оставь себе.
– Значит, видел я двоих,– заторопился парень.– Чувак такой чернявый с бородкой, патлы длинные. И девка. Красивая девка, но какая‑то… – парень наморщил лоб,– снулая, в общем. Но красивая. Маечка, шортики белые, коса – вот такая!
– А дальше что?
– А что дальше? Чувак тормознул тачку, сели и уехали.
– Точно тормознул? Может, ждала?
– Не, отвечаю. Я слыхал, он с шефом договаривался.
– А куда поехали?
– Вот это не слыхал. Но раз на пятнарике сговорились, значит, не очень далеко.
– А саму тачку не запомнил?
– Запомнил, представь себе. Красный «опель‑рекорд». Не новый. А на капоте – блямба зеленая.
– Какая блямба?
– Ну, клякса. Для красоты, может? И номер… – парень наморщил лоб,– номер… Вроде были там две четверки. Нет, сорок восемь… Сорок восемь точно, а больше, извини, врать не буду. Ага! Еще багажник у него стоял на крыше.
Ласковин молча вынул еще одну сотенную, положил на липкий от кваса стол и двинулся к своим. По дороге достал записную книжку, нашел номер:
– Полковника Васина. Иваныч, Ласковин. Извини, некогда. Записывай: красный «опель‑рекорд». В номере есть цифра сорок восемь. Не новый. Не битый. На капоте зеленое пятно. На крыше – багажник. Нет, не пробить, а найти! Дай команду. Найдут – сразу мне звонить. Да, срочность высшая. Тому, кто найдет,– премия. Буду очень признателен. Жду!
Красный «опель» обнаружили через сорок минут. Еще четверть часа потребовалось, чтобы доехать до приторможенного «опеля» и его ошалевшего от непонимания ситуации водителя.
Ласковин вручил инспектору, победившему в «викторине», двести баксов, митяевские орлы подхватили водителя и втянули в джип.
– Да вы чего? Да вы зачем? – в ужасе бормотал тот.
– Спокойно,– сказал Ласковин.– Бить не будем. На бабки опускать не будем. Даже заплатим, если точно ответишь на вопрос.
Водитель часто‑часто закивал.
– Два часа назад ты подвозил чернявого парня с бородой?
– Да.
– Он был один?
– Нет, с подружкой.
– Как подружка выглядела?
– Молодая. Светленькая такая. С косой. Молчаливая.
– Так. Куда подвозил – помнишь?
– Конечно! Тут, кстати, рядом.
– Садись в машину и езжай туда. И не вздумай удрать!
– Что я – дурной, что ли? – удивился водитель.
Действительно, ехать оказалось недалеко.
– Вот тут я их и высадил,– сказал водитель.– На этом самом месте.
– Держи приз! – Ласковин протянул ему бумажку.– Если обманул…
– Да чтоб я сдох!
– Ладно, ладно. Нас забудь. Чернявого с девушкой – тоже. Свободен!
– И что теперь? – спросил Юра.
– Будем думать.– Ласковин огляделся. Да, задачка! Вокруг – десятки домов, а в домах – тысячи квартир…
– Может – по подвалам? – предложил Митяев.
– По чердакам,– сказал Юра.
– Слышь, командир,– вступил один из митяевских бойцов.– Я, это, может, за собачкой сгоняю? У меня собачка – умница. Любой след распутает! Я за час обернусь.
– Сгоняй,– одобрил Ласковин.– А ты пока по подвалам пошарь! – велел он второму бойцу.– А ты, Юра, соответственно, по чердакам. А мы по дворам погуляем. Может, кто‑то их видел? Сбор на этом месте через час.
За час они никого не нашли и ничего существенного не узнали. Зато «собачка», крупный злобный кобель‑доберман, понюхав Дашину расческу, моментально взял след.
Через три минуты они оказались у обитой жестью двери. Доберман, до этого бойко тянувший поводок, вдруг заскучал, скульнул и попятился. Ласковин дернул ручку: дверь легко открылась. Первое, что увидел Андрей,– алый пересохший ручеек, уходящий в решеточку слива.

Глава двенадцатая

– Здорово!
Шаман вздрогнул, быстро обернулся, придерживая штаны.
– Кошатник! – воскликнул он с явным облегчением.– Я же сказал: забудь это место!
– Я гляжу, ты развлекаешься! – насмешливо произнес коротышка.
– Давай, вали отсюда на хер!
– А, может, я тоже хочу! – заявил Кошатник.
Николай застегнул штаны, оскалился:
– Вали, я сказал, пока кишки не выпустил!
– Чего‑чего? – издевательски процедил Кошатник.
Николай шагнул к нему – коротышка тут же отпрыгнул назад, выхватил нож.
– Ах ты киздюшонок! – вызверился лидер.
Он тоже схватил нож, а левой рукой сорвал рукоять вентиля: толстую стальную трубу полуметровой длины.
Примерно минуту они кружили по подвалу, затем, улучив момент, Кошатник сделал выпад…
Дзеньк! – Мах рукояти угодил прямо по лезвию ножа.
Коротышка вскрикнул, нож отлетел за котел.
Николай удовлетворенно усмехнулся.
Кошатник попятился…
– Ну, заморыш, теперь все! – четко произнес лидер, надвигаясь на своего, теперь уже бывшего, послушника.
Кошатник отступил к стене и сунул руку под курточку:
– А это видишь?
Николай замер. Откуда у этого ублюдка пистолет?
Кошатник передернул затвор. Видно было, что он знает, как обращаться с оружием.
– Я ж тебе приказал его выкинуть! – прохрипел Николай.– Сатана тебе не простит!
– А насрать мне, что ты приказал! – нагло заявил коротышка.– Ну‑ка кинул все на пол и встал мордой к стене!
– Ты не стрельнешь,– сказал лидер.– Услышат, прибегут…
– А хоть и прибегут,– усмехнулся Кошатник.– Я‑то свалю, а тебе – абзац! – Ствол пистолета глядел Пархисенко в живот.– Встал к стене, козел! Бегом!
Николай понял, что Кошатник сейчас выстрелит, бросил на пол нож и железку и быстро встал к стене.
Кошатник поднял трубу.
– Сатанист! – сказал он.– Круче всех. Сам же говорил. А раз я круче тебя, значит, ты не сатанист, а говно!
И хладнокровно врезал своему бывшему наставнику по затылку. Тот осел на пол.
– Командир, бля! – презрительно бросил Кошатник.
Сунув пистолет под ремень, он подошел к топчану.
Даша стояла точно в такой же позе, в какой ее оставил Николай. Кончик длинной косы лежал на грязном полу. Оставленная ножом рана уже почти не кровоточила. По ней ползала муха.
Кошатник хлопнул девушку по спине:
– Вставай!
Даша медленно выпрямилась. Потускневшие глаза, безразличное ко всему лицо.
Как мертвая.
– Коз‑зел! – злобно процедил Кошатник в адрес лидера. Такую трахать – все равно что в кулак дрочить.
Еще вчера Кошатник, возможно, не упустил бы случая, но сегодня… Даже смешно! И в гребле Колька такой же недоделок. Нарисовал пару значков – и затащился. Ему хоть баба, хоть доска с дыркой. Доска, бля, даже лучше: рисовать удобней.
– Что смотришь? Иди отсюда! – рявкнул он.
Даша повернулась и двинулась к двери. Голая.
«Как обдолбанная!» – подумал Кошатник.
– Оденься! – Он швырнул ей одежду.
Даша покорно оделась.
– А теперь иди домой, понятно? – И еще раз, четко, как собаке, повторил: – Домой! Иди домой!
Даша вышла, и Кошатник запер за ней дверь. Оглядевшись, он обнаружил натянутую между котлами веревку и сорвал ее. Связав своего бывшего наставника, Кошатник обшарил его карманы, нашел ключи от квартиры и неожиданно много денег. Это настроило Кошатника на веселый лад. Набрав в грязное ведро холодной воды, он выплеснул ее на Николая. Тот застонал, разлепил глаза, попытался встать, но, конечно, у него ничего не вышло.
Николай сморщился: жутко болела голова.
– Что, говнюк, не нравится? – ухмыльнулся Кошатник.
Маленькое крысиное личико приблизилось вплотную к лицу Николая.
– Больно, да? А помнишь, как ты меня… издил?
Николай дернул головой, попытался вцепиться зубами в нос Кошатника, но тот успел отклониться. Подобрав с полу какую‑то грязную ветошь, Кошатник запихнул ее Николаю в рот. Схватив лидера за шиворот, он оттащил его в угол и прислонил к стене. Подобрал кривой нож, тот, которым Николай резал Дашу.
– Я, конечно, всяких умных слов не знаю,– сказал коротышка, наклоняясь и заглядывая в выкаченные от ужаса глаза Николая.– Токо думаю я, Сатана меня и без этих приговорок поймет…
– Ну ни хрена… – пробормотал Митяев.– Юра, это он?
– Да… – Матвеев почувствовал, что его желудок вот‑вот вывернется наизнанку, и пулей выскочил на воздух.
Тем не менее от обеда пришлось избавиться.
Присмиревший доберман с пониманием пронаблюдал за согнувшимся пополам Юрой, потом осторожно вошел в подвал и лизнул присохшую к полу кровь.
Ласковин быстренько обошел подвал и вернулся к трупу.
– Дарьи нет,– с облегчением сообщил он.
– Может, это ее работа? – задумчиво проговорил Митяев.– Я так понял, что этот придурок мог накормить ее какой‑нибудь дрянью…
Бойцы Митяева с интересом рассматривали выпотрошенный труп. С профессиональным интересом.
Ласковин покачал головой.
– Это точно не она,– сказал он.– Но повесить на нее вполне могут.
– Вызвать чистильщиков? – предложил Митяев.
Ласковин снова покачал головой.
– Мне очень не нравится тот, кто это сделал,– заметил он.– И мне не хочется облегчать ему жизнь. Помнишь того толстячка, с которым нас Ростик познакомил? Думается мне, не станет он этого друга на Дарью вешать, а станет искать настоящего автора натюрморта.– Андрей набрал номер.– Полковника Саэтдинова… Ростик, опять я. У меня тут под ногами покойничек лежит. Да, совсем свежий и, представь, я тут совершенно ни при чем. Конечно, подъезжай, всегда рад! Но очень бы хотелось, чтобы ты с собой дружка прихватил, с которым ты меня сегодня познакомил. Возможно? Ну отлично. Записывай адрес…
Саэтдинов с Онищенко приехали через тридцать минут. Бойцов и собаку Ласковин уже отправил, так что они остались втроем, причем Андрей с Митяевым караулили у дверей, а Юра сидел поодаль на бревнышке. Не приучен он был к таким видам и запахам.
– Так‑так,– сказал Онищенко, едва глянув на труп.– Надо следака и эксперта вызывать. Правда, земля не моя…
– Жмур твой? – спросил Саэтдинов.
– Мой.
– Значит, тебе и работать. Вот и оглядись. А бригаду я сам вызову.
– Годится. Только я сначала Логутенкову позвоню.
– Это кто?
– Важняк из нашего района. Ведет это дело.
Спустя полтора часа бригада закончила работу. Осталось только дождаться труповозки. Ласковина, Митяева и Матвеева опросили аж два раза. Довольный местный опер уехал отписывать труп «красногвардейцам».
– Чуется мне,– сказал Онищенко,– что я надыбал своего убийцу.
– Это его? – Логутенков показал на спрятанный в прозрачный пакет нож Кошатника.
Онищенко поджал губу и слегка качнул головой:
– Не‑а… – И поднял двумя пальцами другой пакетик.– Это у нас что?
– Расческа,– сказал Логутенков.– С дарственной надписью от господина Хёйнекена. Найдена, если не ошибаюсь, рядом с трупом.
– Именно, Генадьич. И сдается мне, я эту расчесочку уже видел, так что будь другом, форсируй экспертизу. Очень мне хочется знать, чьи на ней пальчики и волосики!
– Попробую,– кивнул Логутенков.– А у кого ты ее видел?
– Вот будет экспертиза – тогда скажу,– усмехнулся Онищенко.

Глава тринадцатая

В отдел Онищенко вернулся очень довольный. А когда ему позвонили и сообщили, что нашли «мерседес» Гунина, и не где‑нибудь, а во дворе Мучникова, опер просто замурлыкал от удовольствия.
День складывался на редкость удачно.
Онищенко съездил в прокуратуру, получил у Логутенкова постановление на изъятие и вместе с любопытствующим важняком и экспертом загрузился в кашинскую «Ниву», захватил по дороге «народного умельца» по вскрытию крутых тачек и приехал по указанному адресу.
У «мерса» уже топтался очень недовольный участковый.
Онищенко быстренько отправил его за понятыми.
«Мерс» вскрыли, сняли многочисленные отпечатки. Никаких «гостинцев» внутри не оказалось, кроме маленькой капельки крови на заднем сиденье. Эксперт аккуратно вырезал кусочек дорогой натуральной кожи и уложил в пакетик.
«Умелец» запустил двигатель, и Онищенко с удовольствием уселся за руль роскошной машины. Приятный контраст с «Нивой», которую опер перепоручил Павлову.
У дверей родной конторы Онищенко столкнулся с полковником. Сам с неодобрением поглядел на «мерседес».
– Часто машины меняешь, Онищенко,– буркнул он.
– Да она в розыске,– отбрехался опер и собрался обогнуть начальника по кривой, но не вышло.
– Ты у нас по психам спец,– поджав губы, произнес полковник.– Там в обезьяннике двое ненормальных сидят, иди, разберись.
– А что, дежурного у нас нет? – не сдержался Онищенко.
– Иди и разберись! – с нажимом произнес Сам и удалился.
Онищенко сплюнул и пошел разбираться.
Дежурный его приходу обрадовался:
– Ефимыч! Ты глянь! Ну чистая обезьяна! И разговаривать, подлец, не желает, только дразнится!
Онищенко подошел к решетке. Небритый взлохмаченный мужик, полуголый и страшно возбужденный. На морде – следы «сопротивления задержанию». Увидев Онищенко, мужик замычал, загримасничал, замахал руками.
– Во! – сказал дежурный.– Опять! Врезать ему раза!
Опер поглядел на задержанного с минуту.
– За что его? – спросил он.
Дежурный глянул:
– «Нарушал общественный порядок, нецензурно оскорблял граждан и работников милиции…» Ну, как обычно, Ефимыч! Может, в дурку его?
– Задержал кто?
– Сержанты Гусев и Мамашкин.
– Вызови‑ка их сюда.
Гусев и Мамашкин, труженики ППС, явились пред ясны очи Онищенко через пять минут.
– Ваш? – Онищенко кивнул на полуголого.
– Ага! – дружно подтвердили сержанты.
– Значит, выражался нецензурно?
– И оказал сопротивление! – подтвердил на этот раз один Мамашкин.– Во! Руку мне поцарапал! – Сержант продемонстрировал свежую царапину.
– А скажи мне, Мамашкин,– Онищенко прищурился.– Понимаешь ли ты язык жестов?
– Это пальцовку, что ли? – настороженно спросил сержант.
Онищенко покачал головой:
– Не совсем. А скажи мне, сержант Мамашкин, как именно выражался задержанный?
– Ну, кричал, это, по матери, по‑всякому… – сержант выдал десяток слов из тех, что по телевизору говорят редко.
– А знаешь, Мамашкин, может, тебе из ментов в доктора податься?
– Что я, дурной? – удивился Мамашкин.– За тысячу рублей вкалывать? – И тут сообразил некий подвох.– А чего это мне в доктора?
– А того, Мамашкин, что, если задержанный ваш у тебя кричал, пусть даже нецензурно, то тебе, Мамашкин, прямая дорога в великие доктора, потому что задержанный ваш, насколько я понимаю, глухонемой, скорее всего, от рождения. Так? – Он повернулся к полуголому, приблизил к нему лицо и проговорил, отчетливо артикулируя губами: – Ты глухонемой, верно?
Задержанный часто и обрадованно закивал.
– Ухари! – буркнул Онищенко.– Где у вас второй псих, показывайте.
– Не псих, псишка,– сказал сконфуженный дежурный.– Я ее там, в комнатке посадил. Она спокойная.
Дежурный открыл дверь, Онищенко заглянул…
В уголке на стуле тихонько сидела Даша Герасимова.

Глава четырнадцатая

– Класс! – сказал Юра.– Вы теперь со Светкой почти соседи!
– Меня завтра выпишут,– застенчиво проговорила Даша.
На ней была свободная пижама из серого шелка, волосы аккуратно заплетены. Даша выглядела чистой, тихой и домашней. Какой‑то незнакомой.
– С тобой долго возились?
– Доктор сказал: для специалиста работы – на пятнадцать минут.
– А сама ты – как? – спросил Юра.
Он пристроился на ковре у ее ног. Мимоходом поймал на лету комара, убил. Интересно, как они ухитряются проскакивать через кондиционер?
– Я? – Даша потерла переносицу.– Да нормально.
– Но ты помнишь, что с тобой было?
– Представь, помню. Но – как будто давно‑давно было. Может, это от лекарств?
– Может быть. Я тебе соку принес. И черешни. Хочешь?
– Если с тобой – хочу.
– Я схожу, помою…
Юра забрал черешню, сходил в ванную.
– А у тебя там – джакузи. Ты знаешь?
– Ага. Это лучшая палата. Мы же спонсоры. Скажи, а их поймали?
– Кого?
– Николая. И этого, маленького?
– Какого маленького?
– Мелкий такой пацанчик, на крысу похож. А уши – как у обезьяны.
– Кошатник! – воскликнул Юра.– А он тебе что сделал?
– Он меня отпустил…
Священник отец Александр показался Юре слишком молодым для священника. А лицо у отца Александра было доброе, интеллигентное, такое пристало скорее какому‑нибудь преподавателю литературы, чем духовному пастырю подобного Центра.
– Батюшка, я хочу спросить… – Юра замялся.
– Я тебя слушаю, сын мой,– мягко произнес священник.
– Я… С ней все будет в порядке, с Дашей?
Это был не тот вопрос, который Юра собирался задать.
– Господь уберег ее от худшего, но Даша – очень ранимая девушка, с неокрепшей нежной душой… Друзья должны быть с ней бережны и чутки…
– Но… Мне всегда казалось, что она как раз сильная. И умная.
Отец Александр покачал головой:
– Тебе это только казалось, Юрий.
– Отец Александр… Скажите, а мне… Ну… В общем, я, наверное… Неужели все, что связано с мистикой, ну, с другими религиями, кроме нашей, православной,– зло? – выпалил Юра.– Есть же разные, ну, пути. И я слышал, что у каждого – свой! Не так?
Отец Александр вздохнул.
– Сюда,– сказал он,– попадают как раз те, кто искал именно свой религиозный путь. И видишь, что из этого вышло?
– Но есть же люди, которые сюда не попали? Есть же, которые лечат… По‑настоящему! (Как Зимородинский!) Есть же и светлые пути!
Священник ответил не сразу.
– Бывает, человек находит какую‑то тропинку,– произнес он.– И не знает, чем она кончится. Ему кажется, что это светлый путь, а на самом деле там, за поворотом, он встретится с тем, что изуродует его душу. Тебе кажется, что есть разные пути. Что мир религий – мир равноценных путей. Но это не так, Юра. Мир религий – это вообще не мир, Юра, это война. И пахнет здесь не только ладаном и маслом благоуханным. Здесь пахнет войной,– отец Александр вздохнул.– Потом и кровью, гноем и испражнениями, фронтовым госпиталем пахнет. И если ты ввязываешься в эту войну, даже не зная, что идет война… Ты находишь себе тропинку, идешь по ней, видишь цветы вокруг, впереди горы красивые… И пересекаешь линию фронта… Сейчас очень много таких духовных подранков. Тех, что вышли, не ведая, на передовую и получили ранение в душу. Потеряли способность ориентироваться, различать добро и зло, знание и суеверие… Такие вот люди часто становятся проводниками странных идей, проповедниками чужих голосов… Иные из них, случается, понимают, что произошло, приходят… приползают из последних сил в Храм: исцелите меня! А там такая пробоина в душе…
– И можно исцелить? – тихо спросил Юра.– Вы можете?
Отец Александр покачал головой.
– Что я могу? – так же тихо ответил он.– Христос может. На это надежда. Если уж человек оказался по ту сторону, в экстрасенсы попал или в секту… Очень трудно его оттуда вытащить. Почти невозможно. Разве что он сам, с Божьей помощью, по Божьему милосердию… Как Светлана. Но такое редко бывает, очень редко. Чтобы в заблудшей душе настоящая вера открылась… Это чудо, Юра. А чудеса, они нынче редки…
Кошатника задержал на вокзале патруль. То ли по фотороботу, то ли он просто показался им подозрительным. Но взяли Кошатника так ловко, что он даже не успел скинуть ствол.
Задержали, проверили, убедились, что в розыске, и, проявив инициативу, позвонили Онищенко. Но Онищенко был занят. Очень занят…
Когда позвонили в дверь, Мучников как раз беседовал по телефону со столицей.
– Да, я лично съездил в Бонн. Деньги пришли. Но у меня по‑прежнему проблемы. Если мне будут мешать,– он говорил напористо, даже сердито,– если меня будут беспокоить глупые милиционеры, я вряд ли смогу вам помочь… Да, да, продолжают чинить препятствия, вмешиваются в личную жизнь, угрожают подпиской, а как я могу делать дела, не уезжая из города? Да, Владимир Вениаминович, вы уж распорядитесь, пожалуйста… Да, не позже чем через неделю…
Мучников положил трубку и подошел к дверям.
– Кто? – властно спросил он.
– Старший оперуполномоченный Онищенко,– ответили из‑за двери.– Мы с вами уже беседовали.
Мучников глянул в глазок: точно, тот глупый толстяк, который допрашивал его в первый раз.
– Что вы хотите?
Люцифер, тершийся рядом, грозно зарычал.
– Поговорить бы надо, Николай Иванович. У нас тут, понимаешь, неприятность вышла… Нужна ваша помощь.
– Ладно,– буркнул Мучников и взял Люцифера за ошейник.– Открываю.
Бах!
Дверь с треском отлетела назад и отшвырнула Мучникова к стене. Падая, он выпустил ошейник, и Люцифер с яростным рыком ринулся в бой.
Коротко взлаял автомат. Пес опрокинулся в воздухе, отлетел назад и забился на ковровой дорожке. Стремительные фигуры в брониках и черных масках ворвались в квартиру и моментально рассыпались по просторным апартаментам. Кто‑то из последних мимоходом добил агонизирующую собаку.
Ошеломленного Мучникова ухватили за шкирку, двинули по яйцам, поставили лицом к стенке, обшарили, добавили разок по почкам…
– Ай‑яй‑яй, Николай Иванович,– укоризненно произнес Онищенко.– Разве можно оказывать сопротивление группе захвата?
Мучников только сипел.
– Организуй понятых,– приказал участковому Гелиманов.– Какие хоромы, однако. Часов десять провозимся.
– Хороший был песик,– заметил Онищенко, взял мертвого ротвейлера за шкирку и оттащил к вешалке, чтоб не спотыкаться.
– Вы, бля, ответите… – прохрипел Мучников.– Вас, бля, завтра, из ментуры… пинком… на хер!
Онищенко наклонился пониже, к уху сатаниста:
– Я тебя, козла рваного, за Валю Филькина выдеру и высушу, понял?
И незаметно для вошедших понятых так врезал Мучникову по печени, что того перекосило. Затем опер подхватил сатаниста, приобнял и повлек в гостиную, ухитрившись по дороге еще пару раз сунуть ему в живот, прежде чем уронил обмякшее тело в кресло.
– Ты гляди, какие люди! – Гелиманов похлопал по фотографии, где хозяин весело смеялся в компании бывшего мэра и каких‑то престарелых иностранцев. На заднем плане маячил замначальника ГУВД. Тоже, впрочем, бывший.– Слышь, Паша, а мы не круто взяли? – спросил он вполголоса.– Как бы нам…
– Не боись,– Онищенко похлопал начальника по плечу.– Только так и надо. Если не хочешь, как Валька…
Один из омоновцев, от нечего делать, нажал на воспроизведение видео.
– Надо же, какая техника! – восхитился он.
– Ничего,– сказал другой.– Домашний кинозал… Ну, мать твою так! Как реально!
– Очень реально,– раздельно произнес Онищенко.– Вот этот, который режет,– некто Николай Пархисенко. Понятые, попрошу обратить внимание: видеокассета изъята из аппаратуры господина Мучникова.
– Ни хрена у вас не выйдет,– сатанист уже очухался.– Купил с рук на рынке, так и запишите. Я хочу позвонить своему адвокату.
– Еще наговоритесь,– пообещал Онищенко, перебирая книги.– В изоляторе.
– Никакой прокурор вам не подпишет вашу филькину грамоту! – злобно процедил Мучников.– Понятно вам? Ваш Филькин…
– Расслабьтесь, Николай Иванович,– с издевкой бросил Онищенко.– По поводу нападения на нашего сотрудника никаких официальных обвинений, к сожалению, вам предъявлено не будет.
– В таком случае объясните, в чем меня обвиняют! – возмущенно выкрикнул Мучников.
– Охотно! – с удовольствием ответил Онищенко.– Легко! Вы, Николай Иванович, подозреваетесь в убийстве некоего Николая Пархисенко, чье личико запечатлено на этой вот пленочке.
– Что?!
Онищенко ухмыльнулся, а Мучников вдруг совершенно успокоился.
– Не выйдет,– сказал он.– Даже если Николай убит, у вас нет никаких доказательств. И быть не может!
– Вот тут вы ошибаетесь, Николай Иванович,– произнес Онищенко с фальшивым сочувствием.– У нас есть доказательства. И доказательств этих для прокуратуры уже оказалось достаточно. И мы уже нашли здесь кое‑что еще. А ведь мы только начали…
Мучников сразу ушел в глухой отказ. И практически сразу на полковника и на прокурора начали активно давить. Но улики, хоть и косвенные, оказались вполне весомы. Во‑первых, расческа, на которой сохранились и пальчики подозреваемого, и даже его волосы. Во‑вторых, «мерс», где тоже обнаружились отпечатки Мучникова и Пархисенко, а найденная на сиденье кровь, по заключению эксперта, вполне могла принадлежать Пархисенко и никак не могла принадлежать Мучникову. Параллельно сатанисту было предъявлено обвинение в сокрытии преступления, поскольку было установлено, что именно Мучников увел вышеупомянутый «мерседес» с места кровавой разборки, закончившейся гибелью его хозяина.
На все вопросы Логутенкова и Онищенко Мучников упорно отвечал: «Не знаю, не помню». Оказать на него давление не представлялось возможным, поскольку вокруг постоянно крутился адвокат, да и сверху подследственным интересовались активно и недвусмысленно.
Подозреваемого в убийстве с отягчающими обстоятельствами едва под этим нажимом не отпустили под залог. Но в последний момент, после достаточно недвусмысленного намека, сделанного прокурору города,– наверху передумали.
В отличие от Мучникова, Кошатник дать показания согласился. И сказал, что готов признаться в соучастии в убийстве Кашина и Куролестова. И показать место, где зарыли трупы. Но с единственным условием. Там, в поселке Ландышево, есть один домик с оранжевой крышей. Так вот: сначала Кошатника отведут в этот домик и оставят наедине с его хозяйкой ровно на три часа. А потом Кошатник покажет, где зарыли трупы и расскажет, как убили Суржина и Куролестова.
Может, Онищенко и не согласился бы, рассчитывая, что сопляк и так расколется. Но у «сопляка» совершенно неожиданно появился адвокат. Причем не тот, которого назначает государство и который, как правило, действует в интересах следствия, а не задержанного, а ловкий стряпчий, весьма известный и весьма дорогой.
Не без труда удалось выяснить, что адвоката наняла госпожа Растоцкая. Онищенко выстроил несложную цепочку: Растоцкая – Герасимова – Пархисенко. Он охотно допросил бы Герасимову, но, как выяснилось, доктора считают, что это вредно для ее здоровья. Онищенко не настаивал. В конце концов, с Плятковским была такая же ситуация, а он, как‑никак, не свидетель, а подозреваемый. Вообще, несовершеннолетний Слава Плятковский и несовершеннолетний Петя Кошатников интересовали опера куда меньше, чем Мучников. И Онищенко очень рассчитывал, что Кошатников даст показания против Мучникова. Более того, он «задним ходом» проследил за перемещениями Ласковина с компанией, нашел частника, который подвозил сатаниста и Дашу. Получить от него показания не удалось. Запуганный шоферюга молчал, как медуза. Но Онищенко был ловкий опер и умел даже из молчания извлечь крупицы информации. Выходило, что Пархисенко каким‑то образом захватил Герасимову, а Кошатников, в свою очередь, как‑то ее вызволил. И именно поэтому благодарная Растоцкая раскошелилась на адвоката. А если так, то выходит, что именно Кошатников был последним, кто видел Пархисенко живым. Если не считать убийцы. Вариант, что именно Кошатников распотрошил своего наставника по сатанизму, Онищенко полагал сомнительным. Вряд ли тот, кто совершил столь омерзительное, требующее навыков и терпения умерщвление, окажется настолько добр, что просто так отпустит возможную свидетельницу. Кроме того, ни под ногтями, ни на одежде Кошатникова следов крови не нашли, а такая работа – почище мясницкой. В котельной стены на метр в высоту забрызганы. Опытный Мучников вполне мог и приготовить запасную одежду, и душ принять, и все прочее. А Кошатников, сразу видно, умом не блещет. У него в мозгу две дорожки, как на кассете. На одной стороне советы адвоката записаны, на другой – матерщина. Раз так, значит, картина складывается такая: Кошатников пришел раньше убийцы, заставил, скорее всего, угрожая пистолетом, отпустить Герасимову, а затем… Затем ушел. А убийца пришел. Или убийца пришел, а Кошатников ушел…
Короче, Онищенко позвонил Шилову и попросил выяснить, что это за дача такая, куда просится подозреваемый.
Шилов позвонил через два часа и сообщил, что дача принадлежит некоей Селивановой А.К., незамужней, двадцати девяти лет, постоянно проживающей на Ириновском проспекте. Последнее по основным данным Онищенко мог бы и сам выяснить. Не поленившись, Онищенко съездил сначала на Ириновский, где узнал, что Селиванова ни в чем криминальном замечена не была и работает наладчицей на Кировском заводе, а сейчас – в отпуске. Онищенко опять завел покладистую «Ниву» и поехал в Ландышево.
Гражданка Селиванова, узнав, по какому поводу он приехал, очень огорчилась, но держала себя в руках. Она сказала, что готова встретиться в Кошатниковым в любых условиях. Онищенко даже удивился. По его мнению, Селиванова, конечно, красотой не блистала, но была женщина вполне приятная, и мелкий нагловатый подросток, смахивающий на злую крысу, ей вроде без интереса. На всякий случай Онищенко напомнил ей, что Кошатников подозревается в убийстве и, более того, готов сознаться в нем, если ему разрешат свидание с Селивановой.
– Привозите,– грустно сказала хозяйка дачи.– Не бойтесь, я ему ничего плохого не сделаю.
«Какая женщина, однако!» – подумал Онищенко, который боялся, в первую очередь, за Селиванову.
В общем, сладилось. Кошатникова привезли в Ландышево, надели две пары наручников – на руки и на ноги – и ввели в дом. Пятеро милиционеров и сам Онищенко расположились вокруг дома так, чтобы наблюдать за дверьми и окнами. Селиванову предупредили, чтобы, если что,– кричала.
Ровно через три часа Кошатников появился в дверях. Наручники он держал в руке, а Селиванова, целая и невредимая, только взлохмаченная, стояла у него за спиной.
Договор Кошатников честно выполнил. Захоронки показал, подробно расписал, как убивали Суржина и Куролестова. Правда, утверждал, что сам лишь несколько раз ударил Куролестова. Убивал Пархисенко. С помощью тех, кого лидер потом прикончил. Чувствовалось, что на эту дорожку записывал адвокат. Онищенко подозревал, что Кошатник врет. И Логутенков подозревал, что подследственный не вполне откровенен. Но врал Кошатников гладко и, в общем, удобно для следствия. И светило юному сатанисту соучастие и ношение оружия. В общем, не так уж много, учитывая его несовершеннолетие.
А вот соучастие в убийстве Пархисенко Кошатников не признал. Но, услышав о том, как убили его лидера, выразил полное одобрение. Про ножик же свой, который нашли в котельной, сказал, что резал им исключительно хлеб и колбасу, а не людей. Возразить на это было нечего. Следов крови на ноже не было. Впрочем, по поводу Пархисенко Онищенко не очень наезжал. Он не был до конца уверен, что Мучников причастен и к убийству Суржина с Куролестовым, а уж насчет Пархисенко опер нисколько не сомневался. Кошатникову, в случае задержания Шамана, терять особо нечего, поскольку у него и нет ничего. А вот Мучникову что терять – есть. И рубят концы обычно не снизу, а сверху. Если задержанный Шаман сдает Кошатникова, это ему ровно ничего не дает, скорее наоборот. А за показания против Мучникова или – помечтать не вредно! – против Кренова Пархисенко могла бы и поблажка выйти. По‑всякому бывает.
Но Мучников молчал, как рыба.

Глава пятнадцатая

Пока Онищенко с Павловым кололи пойманных сатанистов, лидер тобольской группировки Абрек без малейшего противодействия взял под себя бывшую команду Трубы. Вместе с территорией, разумеется.
Правда, это наложило на него и определенные обязанности. Например, утилизацию покойников, коих насчитывалось шесть. Сам Труба, Веня Кубанский и еще четверо стрелков. Абрек поговорил с теми, кто уцелел, и узнал, что стрельбу начал противник, ни с того ни с сего подстрелив Трубу. Озадаченный Абрек привез прозектора, и тот извлек из трупа три пули: две автоматные и одну винтовочную – из бедра. По словам очевидцев, выстрела никто не слышал, а Труба неожиданно схватился за бедро и упал. И после этого Кубанский расстрелял Гунина.
Пуля, извлеченная из бедра убитого, тоже оказалась интересной: со стальным сердечником. Именно такую пулю содержит специальный снайперский патрон, который существенно улучшает кучность при стрельбе из СВД.
Ни велесовские, ни сатанисты, побитые на стрелке, использовать такой патрон не могли. Смысла не было – на ближней дистанции обычный «калаш» эффективнее раз в десять.
Абрек, заинтересовавшийся нестыковкой, попросил Митяева съездить за город и присмотреться. Ласковин, по собственной инициативе, составил другу компанию.
Солнышко уже высушило кровь на месте побоища. Трупы, естественно, увезли. Остался только посеченный пулями и осколками микроавтобус, который спихнули к обочине.
Митяев огляделся и решительно направился к загадочному для горожанина сооружению – то ли хлеву, то ли длинному сараю метрах в пятистах от дороги. Ласковин последовал за ним.
В сооружении имелись запертые ржавой балкой ворота и маленькая, болтавшаяся на одной петле дверца. На фасаде, под самой крышей, наличествовало единственное окошко треугольной формы.
Внутри сооружения пахло навозом и сеном и, несмотря на отсутствие окон, было довольно светло: те, кто сколачивал сараюху, не слишком старались, подгоняя доски.
На чердак вела лестница, так сказать, садового типа – две палки с поперечными перекладинами. Николай осторожно вскарабкался наверх. Ласковин последовал за ним без опаски. Если конструкция выдержала стокилограммового Митяя, то под Андреем точно не сломается.
Наверху было заметно темнее.
Митяев сразу направился к окошку, присел на корточки.
– Ага,– изрек он.– Все понятно.
– Что именно? – спросил Ласковин.
– Глянь! Видишь, сено разворошили. Значит, лежал кто‑то. И хотел след замести, только наоборот вышло.
Митяев нагнулся, пошарил, разгреб сено.
– Видишь?
– Что?
– Следы от сошек.
– Каких сошек?
Митяев выпрямился, внимательно поглядел на Ласковина:
– Андрюха, тебе что, неинтересно?
– Почему ты так решил? – спокойно спросил Андрей.
– Ну‑у… Ладно. Короче, картина ясная. Отсюда он и стрельнул.
– Кто?
– Снайпер! Как думаешь, гильзу поискать?
– Не ищи,– посоветовал Ласковин.– Гильзу опытный снайпер не оставит.
– Опытный, наоборот, винтовку сбросит! – возразил Митяев.– А с чего ты взял, что он опытный?
– Расстояние‑то не маленькое. Попасть в ногу – не просто. Ладно, раз все ясно, пошли отсюда.
– Расстояние‑то как раз маленькое,– уже снаружи заявил Митяев.– Даже я попал бы. Или ты.
– Из меня стрелок неважный,– заметил Ласковин.
– Не прибедняйся! – засмеялся Митяев и вдруг оборвал смех и остановился:
– Слышь, Андрюха, а это не ты, случайно, стрельнул?
– Охренел? Я же сказал: стрелок из меня хреновый, непонятно? А чтобы попасть в ногу на таком расстоянии, нужен настоящий снайпер.
– Угу,– пробормотал Митяев.– Это если в ногу целить. А если в туловище, то как раз хреновый стрелок в ногу и попадет.
– Так,– сухо произнес Ласковин.– Заруби себе на ломаном носу: стрелял не я. Все.
– Все, так все,– согласился Николай.– Абреку‑то про снайпера рассказать можно?
– Расскажи.
– И какие предположения?
– Да любые,– Ласковин усмехнулся.– Те же сатанисты могли человека подсадить. Или велесовские.
– Ага! Велесовский! И пальнул в Трубу!
– Может, промахнулся? – с совершенно серьезным лицом предположил Ласковин.– А может, Венька решил шефа под шумок грохнуть? Чем не вариант?
– Да пошел ты! – буркнул Митяев и зашагал быстрее.
– Да не я это, не я! – крикнул Ласковин.– Русского языка не понимаешь? Не я!
Митяев уселся за руль, полез за сигаретами.
– И нечего обижаться на пустом месте,– сказал Ласковин.
– Я не обижаюсь,– буркнул Николай, прикуривая.
Но остался при своем мнении.
– Одно хорошо,– проговорил Митяев, когда они уже подъезжали к городу.– С разборками кончено.
– Нет,– сказал Ласковин.– Еще не совсем.
– Не понял, Андрюха?
– Мне нужен главный.
– Мучников, что ли?
– С ним тоже неплохо бы провести вдумчивую беседу. Но я думаю, главный – не он.
– С чего ты взял?
– Интуиция. Уж больно мощно его отмазывают, Митяй. Какой вывод?
– Боятся, что он кого‑то сдаст?
– Именно!
– И что ты предлагаешь?
– Возьму ящик водки, пачку баксов и поеду к Онищенко. Думаю, он должен знать.
Онищенко водку взял, а деньги – нет. По его понятиям, водку он вполне заслужил, «отыскав» Герасимову. А взять деньги у преступника – а он считал Ласковина именно преступником и с точки зрения равнодушного закона был абсолютно прав – Онищенко было западло. По той же причине он не назвал фамилию Кренова. Но подкинул идейку:
– Мальца своего спроси.
– Какого мальца? – уточнил Ласковин.
– Матвеева.
– А он откуда может знать?
– Он не знает,– буркнул Онищенко.– Но он знает тех, кто знает. Захотят – скажут. Не захотят – извини.
– Не захотят – заставим,– заметил Ласковин.
– Это вряд ли! – усмехнулся Онищенко, и Ласковин понял, что его догадка верна.
На этом они расстались. Ласковин поехал растряхивать Юру, а Онищенко – писать бумажки. Настроение у опера было неважное. Мучников наконец заговорил и заговорил до того гладко, что не подкопаешься. Каждая деталька тщательно увязана, и каждая деталька говорит о полной непричастности подозреваемого.

Глава шестнадцатая

Похороны Суржина (и Куролестова заодно) оплатил город. Хоронили престижно и торжественно. Мэр, правда, не приехал, но и без него шишек хватало. Последним говорил речь депутат Госдумы Кренов. Говорил очень трогательно, так, что проняло даже заскорузлые души чиновников,– у некоторых слезы на глаза навернулись от умиления.
Куролестова хоронили скромнее. Народу было человек восемь. Из родственников – только мать. Местный батюшка быстренько отчитал над закрытым гробом, друзья‑сослуживцы покидали землю и поехали пить водку.
На поминки Суржина в банкетный зал гостиницы «Карелия» набилось человек двести. Тоже пили водку. Но лучшего качества.
Депутат Госдумы Кренов, он же – Великий архимаг Черного Храма Сатаны, ехал домой в сопровождении трех телохранителей и милицейского эскорта.
Господин Кренов был очень опечален и озабочен. Совсем недавно он с искренней страстью говорил о стихии беззакония, затопившей Землю Русскую. И о тех, кто отважно борется с ней. И гибнет. Депутат называл имена борцов. Много имен. Среди них был и начальник ГУВД, и все его заместители, и представитель президента, и «наш уважаемый господин мэр», и даже начальник ГИБДД области.
Фамилий Логутенкова и Онищенко депутат не упомянул, хотя знал их очень хорошо. Если бы господина Кренова спросили об этом, он ответил бы, что в первую очередь – это заслуга тех, кто организовал работу, а двое названных – только исполнители.
И уж конечно, господин Кренов не упомянул фамилии оперуполномоченного Филькина. Может быть, это характеризовало депутата Госдумы с наилучшей стороны, ведь Суржина убили, так сказать, без его санкции, а Филькину проломили череп по личному распоряжению господина Кренова. Правда, и не добили Филькина тоже по указанию Кренова. И вовсе не потому, что Великий архимаг пожалел опера,– просто чтобы не обострять ситуацию. Крови господин депутат не боялся. Чтобы занять подобный пост в сатанинской иерархии, надо пролить столько крови, что хватит на небольшую локальную войну. Большую часть ее, конечно, прольют жрецы и послушники вроде Гунина и Пархисенко. Лишь время от времени Великий архимаг должен приносить жертву собственноручно. Но, реши архимаг принести в жертву Суржина, он сделал бы это так, что все окружающие были бы уверены, что господин Суржин уехал на постоянное жительство в Австралию. Или в Антарктиду. Или, в крайнем случае, скончался от рака в Пермской областной больнице. Но господин Кренов никогда не стал бы приносить в жертву своего идеологического противника – господина Суржина. Это было бы так же нелепо, как если бы убежденный белый расист расстрелял телевизор потому, что тот сделан в Японии.
Если бы Кренов знал, что смерть Суржина повлечет за собой столько проблем и неприятностей, он скорее принес бы в жертву мелкого вербовщика Шамана значительно раньше, чем это произошло на самом деле. И еще этот дурень Сворд пустил их на свою дачу! Сейчас Кренов, отмазывая подручного, сознательно не нажимал на все кнопки. Нажал бы – и Сворда выпустили бы в тот же день. Но нет, пусть посидит недельку! На будущее – урок. И страсти за это время утихнут. А потом пусть поработает внизу, переадресует на себя вербовщиков, которых курировали Дефер и Ахур. Пусть знает свое место, а то повадился связи Великого архимага на себя замыкать!
Была у депутата и еще одна подспудная мыслишка: как бы не вытянулась опасная ниточка – от Мучникова к Кренову. Опасная не с точки зрения закона. Для властей, чтобы притянуть Кренова, и корабельного троса не хватит.
Но кроме властей официальных есть еще кое‑кто. И этот кое‑кто вполне может перенести претензии, предъявленные Деферу, на кого угодно. Даже на неподсудного члена Государственной Думы.
На всякий случай Кренов позвонил начальнику ГУВД, заявил, что ему неоднократно угрожали, и потребовал постоянной усиленной охраны. А вдобавок к охране государственной господин депутат выписал из Москвы трех личных телохранителей, асов, таких, кому и Президента поручить можно со спокойной совестью. Правда, стоили они недешево, но Кренов никогда не жадничал, когда речь шла о его собственной безопасности.
Проживал господин Кренов в сталинской постройки доме на Петроградской стороне. И занимал в нем не целый этаж, как это принято среди преуспевших политиков, а всего лишь «скромную» квартиру из девяти комнат. В холле этой квартиры теперь неотлучно дежурил охранник, а когда господин депутат, как сейчас, возвращался домой, к постоянному дежурному присоединялись еще двое бодигардов‑профи. Еще в квартире проживал симпатичный молодой человек пятнадцати лет, выглядевший, впрочем, моложе. Послушник Храма, по совместительству – сожитель господина депутата, а по паспорту – его приемный сын. Очень немногие из приближенных к Великому архимагу знали, что юноша – не только приемный, но и настоящий внебрачный сын главы Черного Храма Сатаны. Сам юноша, впрочем, об этом понятия не имел и полагал, что депутат держит его исключительно для постельных развлечений.
В этот день Кренов слишком устал, чтобы развлекаться.
Выпив микстурку для укрепления печени, депутат в одиночестве лег в постель и уснул здоровым сном человека, выпившего раз в десять больше, чем прилично джентльмену.
– Ну, сколько коанов решил? – спросил Ласковин, весело глядя на своего учителя.
– А тебе‑то что? – усмехнулся Вячеслав Михайлович Зимородинский.– Или ты решил из христианства в дзен переметнуться?
– Нет, Слава, я в вере крепок.
– Угу. И в заповедях.
Зимородинский иронизировал, но беззлобно. Они сидели вдвоем у Ласковина на кухне и ждали, когда придет Наташа и накормит двух мужиков чем‑нибудь вкусненьким. А вообще‑то они были очень рады видеть друг друга после трехмесячной разлуки. И им было что друг другу рассказать.
– Вчера услышал про Плятковского,– сказал Зимородинский.– Сейчас ездил к нему в больницу и, представь, меня не пустили. Я понимаю: спецбольница, но хотя бы с врачом я мог поговорить?
– Это не спецбольница,– сказал Ласковин.– Обычная государственная клиника. Правда, когда‑то она была именно «спец». Только не для преступников, а для партийных шишек, поправлявших нервы и печень. Да и сейчас у этой больнички серьезные спонсоры. Наши специалисты проверяли. Да Бог с ним, с Плятковским. У тебя таких учеников было – за тысячу.
– Все‑таки ученик,– заметил Зимородинский.– У вас, христиан, как сказано? Отбившаяся от стада овца нуждается в заботе больше остального стада.
– Это ты притчу о блудном сыне вспомнил? – Ласковин пожал плечами.– Поговорил бы лучше с Матвеевым. Он у тебя тоже чуть от стада не отбился.
– Уже! – Зимородинский усмехнулся.– Сам прибежал. Больше не отобьется.
– Почему так думаешь?
– Это синдром юности. Все сразу и немедленно.
– Да он вроде и сейчас еще не старик,– заметил Андрей.
– Зато теперь у него есть девушка,– улыбнулся Зимородинский.– А еще точнее – женщина, отвечающая его немаленьким запросам. И он ее, заметь, по‑настоящему любит. И если раньше ему мнилось, что она ему отказывает по причине его недостаточной крутизны, то теперь эта проблема ушла, ему хорошо, и он не собирается немедленно превзойти основателя нашей школы. Кстати, на тебя он чуточку обижен.
– Из‑за вчерашнего?
– Именно. Ты мог бы попросить, а не потребовать.
– А он бы сказал?
– Конечно. Ты в курсе, что у него в спальне твоя фотография висит? Копия той, что у меня в школе?
– Не‑ет…
– Так вот знай. Попросил бы – он бы в лепешку разбился, чтоб тебе угодить. Грубый ты, Андрей.
– Я ему подарю что‑нибудь.– Ласковин расстроился.– Кимоно свое подарю. Черное, с драконами.
Зимородинский покачал головой.
– Что делает баран, когда видит ворота? – пробормотал он.
– Ну так подскажи,– обиженно (обидеться он мог только на Славу или Наташу) потребовал Ласковин.
– Подари им с Дашей путешествие.
– В Турцию, нормально будет?
Зимородинский покачал головой.
– Турция – это скучно. Конный поход по Алтаю! У меня есть знакомый проводник. Дашь мне деньги – я сам все устрою. Но подаришь – ты. Нет возражений?
– Слушаю, сэнсэй! – Андрей важно поклонился.– Мудрый ты, Слава,– вздохнул он.– А я тупой бизнесмен с силовым профилем. Так что ты интересного из своей Кореи привез? Чую, что привез, не отнекивайся!
– Интересного для тебя или для меня? – усмехнулся Зимородинский.– Ладно, ладно, не хмурься! Въехал я в одну штуку. Попозже покажу.
– А что за штука?
– Тебе понравится. Называется: «Создание цепочки следов, оставленных на снегу призраком Великого Шу». Вещица, правда, не корейская, а китайская, но тебе, я думаю, освоить ее по силам.
Ласковин подумал немного:
– Слав, а разве призрак оставляет следы?
Зимородинский подергал себя за ус:
– А сам‑то как думаешь?
В этот момент в дверях повернулся ключ.
– Наташа пришла! – обрадовался Зимородинский.– Все, о призраках – вечером. Приезжай в зал – покажу.

Глава семнадцатая

Пока в уютной квартире на Пестеля Андрей Ласковин беседовал со своим учителем, на втором ярусе уютного кафе «Синий бык» обедали два преуспевающих адвоката. Строго говоря, им по средствам было бы и более дорогое местечко, но в более дорогом местечке они рисковали встретить знакомых, а разговор был, что называется, приватный.
– Мой клиент готов предложить вашему клиенту некую сумму, если тот согласится взять на себя ответственность за некое противоправное деяние, которое ему инкриминируют,– вкрадчиво произнес первый адвокат.
– О какой именно сумме идет речь? – вежливо поинтересовался второй адвокат.
– Допустим, десять…
– М‑м‑м…
– Моему клиенту эта сумма представляется разумной,– с некоторой настойчивостью проговорил первый адвокат.– Особенно учитывая имущественный статус вашего клиента. И его специфическое положение.
– Хотелось бы уточнить, что вы подразумеваете под специфическим положением? – осведомился второй адвокат.
– На вашем клиенте и так два трупа висят! – без экивоков заявил первый адвокат.– Будет еще третий – разница невелика. Тем более, пацан – несовершеннолетний.
– Не висят, а их вешают,– возразил второй адвокат.– И не убийство, а соучастие. Разница существенная.
– Тогда… – первый на некоторое время задумался.– Тогда, может, свидетель самоубийства?
– Каким образом?
– Предположим, потерпевший не убит, а покончил с собой. А ваш клиент, по его личной просьбе, расчленил труп. У этих дьяволопоклонников могут быть самые странные ритуалы.
– У сатанистов.
– Что?
– Не у дьяволопоклонников, а у сатанистов.
– Не вижу разницы.
– Странно!
– Почему – странно? – чуточку нервно спросил первый адвокат.
– Ваш перстень… Можно взглянуть?
– А что в нем особенного? – еще более нервно произнес первый адвокат.
– Рубины обычно редко оправляют в серебро.
– Это платина.
– И в платину. Обычно – в золото. И что это на нем за значки, позвольте спросить?
– Вас. Это. Не касается,– отчеканил первый адвокат и поглядел на собеседника с неприкрытой угрозой.
Но тот не испугался. Он немного распустил узел стодолларового галстука и вытащил из‑под воротника золотую цепь с крестиком.
– Прошу взглянуть.
Первый адвокат отпрянул. Второй захихикал.
– Не бойся, братишка,– насмешливо сказал он.– Посмотри внимательней.
На первый взгляд, крестик был самый обычный, но если приглядеться, то оказывалось, что фигурка Иисуса вырезана вверх ногами, а на каждом луче креста ювелир изобразил перевернутые пятиконечные звезды. А в каждую крохотную звезду (на верхнем конце креста их было целых две) была мастерски вписана рогатая морда козла с глазами из вправленных в золото совсем крохотных рубинов.
– Рубин лучше сочетается именно с золотом,– наставительно произнес второй адвокат.– И я не вижу ничего плохого в этом полезном металле, брат.
Первый адвокат шумно выдохнул.
– Вот значит как,– проговорил он.– Значит, мы договоримся?
Второй адвокат скептически поднял бровь. Из общности исповедуемой идеологии вовсе не вытекало, что он станет пренебрегать собственными интересами. Скорее наоборот, учитывая, какая это идеология.
– Договоримся? Не уверен.– Он спрятал сатанинский значок и поправил галстук.– Пока предложение выглядит не слишком интересно.
– Десять тысяч мальчишке – слишком много,– сказал первый адвокат.– Я думаю, ему хватит пяти. А пять – вам. И версия самоубийства.
– Не выйдет,– сказал второй.– Установлено, что большинство повреждений – прижизненные.
– А если завещание? – задумчиво проговорил второй.
– Поясни.
– Наставник, зная, что все равно погибнет, завещал ученику принести его в жертву согласно ритуалу. И ученик исполнил последнюю волю учителя.
– От ответственности не освобождает,– возразил первый адвокат.– И где завещание?
– Завещание можно организовать,– ответил первый адвокат.– А ответственность… Все‑таки, он – несовершеннолетний, а посадят его и так, и этак. Объясните ему, что осужденный за убийство, он будет иметь на зоне значительный авторитет. И вообще, какое нам дело до этого сопляка?
– Никакого,– согласился второй.– Но у меня есть репутация, которая стоит больше десяти тысяч.
– Сколько? – напрямик спросил первый адвокат.
– Тридцать.
– Пятнадцать.
– Двадцать восемь.
– А я ведь могу сделать так, что вам просто прикажут,– припугнул первый адвокат.
– Прикажут? Мне? – Второй адвокат ухмыльнулся.– Интересно знать, кто осмелится мне приказать?
– Посвященный в таинства!
– Не думаю.
– Почему это?
– Потому что в моем круге – это я.
– Виноват,– первый адвокат смутился.– Но почему тогда…
– Мне хорошо заплатили,– второй адвокат усмехнулся.– И еще попросил тот, кто имеет право просить. Пара недель за решеткой пойдет вашему клиенту на пользу.
– А потом?
– Вы заплатите мне двадцать пять тысяч. Еще три – моему клиенту. И он возьмет убийство на себя. Но ваш клиент должен сообщить дополнительные подробности. О том, как он убивал, какие‑нибудь детали, не известные следствию. Иначе ничего не выйдет.
– Мой клиент не убивал Пархисенко. По крайней мере он так утверждает.
– В таком случае, кто его убил? – с иронией осведомился второй адвокат.
– Может, ваш?
– Мой клиент утверждает, что он тоже его не убивал.
– Но он был последним, кто его видел живым!
– Мой клиент признает,– заметил второй адвокат,– что действительно, угрожая оружием, оглушил Пархисенко, связал его, отпустил Герасимову…
– Этого нет в материалах! – воскликнул первый адвокат.
– И не будет,– сказал второй.– Могу я продолжать?
– Да, конечно, прошу прощения.
– Отпустив Герасимову, он привел Пархисенко в чувство, облив водой, и предупредил, что если тот не оставит его в покое, то мой клиент его убьет. Этого тоже нет в материалах дела, верно?
– Да, да! И что было потом?
– Потом мой клиент положил рядом со связанным Пархисенко нож и ушел. Дверь в котельную он не запирал.
– И вы ему верите?
– А почему я должен ему не верить? – удивился второй адвокат.– Разве есть факты, противоречащие этой версии?
– Фактов нет, но… Кто‑то же зарезал Пархисенко! Если не мой клиент, и не ваш, то кто?
– Любой из них. Или кто‑то еще. Разве для нас имеет значение, кто именно? Нам важно, что решит суд.
– Совершенно верно,– согласился первый адвокат.– Значит, наш договор…
– … Вступит в силу, как только я получу деньги.
– В таком случае, позвольте откланяться.– Первый адвокат встал.– С вами было приятно иметь дело!
– Взаимно,– кивнул второй адвокат и сложил пальцы в магическом жесте.
Первый ответил, и из его ответа было видно, что в иерархии последователей сатаны он стоит на более низкой ступени, но тоже не из последних.
Ни тот ни другой еще не знали, что их разговор не имеет смысла. Примерно полтора часа назад в тюремной больнице умер от внезапно случившегося инфаркта Николай Иванович Мучников. По словам его сокамерника, причиной инфаркта послужило нечто непонятное. По показаниям сокамерника Мучникова («наседки» Онищенко) и охранника, как раз в этот момент вошедшего в камеру, заключенный увидел что‑то, не видимое остальными. И это увиденное Мучниковым так напугало сатаниста, что сердечко не выдержало. Охранник же посчитал, что заключенный «косит под дурку», и пошел за доктором, особо не торопясь. За что получил выговор от начальства.
– Я знаю, кто это сделает,– сказал Дугин.– Сам. И наверняка.
– Да? – Григорьев поднял бровь.– И кто?
– Не могу сказать, Андрей Ларионович…
Генерал нахмурился.
Дугин взял листок, быстро написал одно слово, показал начальнику, разорвал бумагу и сунул в боковой карман пиджака.
– Что ж,– проговорил Григорьев.– Попробуй.
– Его уже привлекали,– сказал Дугин.– Я наводил справки. Шумно… Но эффективно.
– Что ж,– повторил генерал.– Считаешь, что получится,– попробуй. На свой страх и риск…

Глава восемнадцатая

Ровно в семь вечера ко входу на один из питерских стадионов подъехали две автомашины: черная «Ауди А‑4» и серая «девятка». Дверцы их распахнулись почти синхронно. Вышедшие из машин водители тоже почти синхронно огляделись и направились друг к другу.
– Вечер добрый,– сказал один, не вынимая правую руку из кармана.
– Добрый,– согласился второй.
Примерно одного возраста и одного телосложения, мужественные лица, темные, почти сросшиеся брови, но у того, что приехал на «ауди», светлый ежик и серые глаза, а у хозяина «девятки» ежик черный и глаза карие.
– А я вот без ствола приехал… – чуть усмехнулся блондин.
Брюнет вынул руку из кармана, тоже усмехнулся:
– И мальчики твои в джипе – тоже «без»?
– Увы, нет… – Блондин пожал плечами.– Но все они с лицензиями, можешь не проверять. А у твоих, конечно, служебное? – Он кивнул на сизую «Волгу», появившуюся на месте встречи чуточку раньше «ауди», но немного позже японского джипа. В отличие от последнего, стекла «Волги» не были тонированы и нетрудно было заметить, что она плотно укомплектована крепкими ребятами в полной боевой экипировке.
– Разумеется,– сухо ответил брюнет.– К делу?
– Момент! – Блондин достал маленький приборчик и включил его.
– Разумно,– согласился брюнет, извлек приборчик покрупнее, но аналогичного назначения, запустил и сунул обратно в карман.
– Никаких доказательств я тебе представлять не буду,– сказал он.– Только информация. Устраивает?
– Вполне,– кивнул блондин.– Знаю, что за базар отвечаете. Я с вашим ведомством уже работал.
– Не с нашим,– уточнил брюнет.– Это другое управление.
– Я в вашей иерархии не разбираюсь,– качнул головой блондин.– Но профессионализму вполне доверяю. Кроме информации у тебя наверняка есть и конкретные предложения.
– Есть,– согласился брюнет.– Но если неинтересно, могу ограничиться только именем.
– Я же сказал, что доверяю вашему профессионализму,– с некоторым раздражением произнес блондин.– Тем более, это сэкономит время моим аналитикам, которых, кстати, тоже натаскивало государство.
Сказано было с еле заметным превосходством.
– Знаю,– кивнул брюнет.– Скажи спасибо американской демократии.
– Клал я на Америку и на демократию,– буркнул блондин.– Давай по делу…
– Это все,– закончил брюнет.– Запомнил?
– Да. Но мне это не подходит. Я люблю работать один. На первой фазе. Но за разработку спасибо. А отвлекающий ход – просто блеск. Под это можно человек сто внутрь ввести. Поддержку правоохранительных я сам организую, а вот СМИ… Нужны такие, что не струсят пойти против генеральной хозяйской линии… Ну, вы же в курсе.
– В курсе,– кивнул брюнет.– Найдем.
– Тогда все,– сказал блондин.– Спасибо не говорю. Все это в ваших интересах, поэтому я вам ничего не должен. Это понятно?
– Да ладно тебе! – усмехнулся брюнет.– Первый раз замужем, что ли?

Глава девятнадцатая

Господин Кренов проснулся от того, что кто‑то похлопал его по щеке.
– Отстань,– пробормотал он, думая, что это его постельный дружок.
И ощутил довольно болезненный щелчок по носу.
Великий архимаг вскрикнул от боли и неожиданности, открыл глаза и увидел рядом с собой мужчину, которого никогда раньше не встречал.
– Что, не ждал, педрила? – насмешливо спросил незнакомец.
Глаза архимага сверкнули. Воля, сжатая в острый, как лезвие, пучок, метнулась из его зрачков.
Мужчина засмеялся.
Потомственный сатанист остро пожалел о том, что у него нет отцовских способностей. Впрочем, будь на его месте отец, результат был бы тот же. Есть люди, против которых колдовство так же эффективно, как заточка – против уссурийского тигра.
– Ай‑яй‑яй! – сказал мужчина.– Какие мы грозные!
– На помощь! – завопил Кренов.
Вернее, хотел завопить, но не успел набрать воздуху, как локоть незнакомца сквозь одеяло с безошибочной точностью воткнулся Кренову в диафрагму, и вместо вопля из груди господина депутата вырвался жалобный сип, не разбудивший даже его соложника.
– Чего тебе надо? – выдавил из себя сатанист, когда к нему вернулась способность говорить.
– А что у тебя есть? – спросил незнакомец.– Только не надо деньги мне предлагать, это по€шло.
– У меня есть сила,– прохрипел Великий архимаг.– Тайная сила…
– Не смеши меня,– сказал незнакомец и похлопал Кренова по щеке.
– Ты киллер? – догадался депутат.
– В некотором роде,– согласился незнакомец.
– Суки! – пробормотал Кренов.– А я такие деньги плачу, а они…
– Если ты об охране,– перебил незнакомец,– то ребята здесь ни при чем. Я их не перекупал.
– А как же…
– А вот так! – Незнакомец засмеялся.– Но не надейся: позвать их ты все равно не успеешь.
– Если ты меня убьешь, тебе тоже не жить! – убежденно проговорил сатанист.– Я – депутат!
– А с чего ты решил, что я тебя убью? – удивился незнакомец.
– А разве нет? – в свою очередь удивился Кренов.– Тогда зачем ты тут?
– Да, понимаешь, никогда не видел, как вы, пидоры, трахаетесь,– весело сказал незнакомец.– Давай, буди свою Глашку – и за дело.
– Он тебя испугается,– обеспокоился сатанист.
– Он на меня даже внимания не обратит,– возразил незнакомец.
– Ну тогда хорошо,– согласился депутат.
У него появилась надежда.
А зря.
Минут через пять пронзительный вопль потряс скромную квартиру депутата. Ворвавшаяся в спальню охрана увидела визжащего от ужаса голого мальчишку и такого же голого господина депутата. Только физиономия у господина депутата была, в отличие от мальчишкиной, не красная, а синяя. Один из охранников бросился набирать номер «скорой», двое других попытались оказать первую помощь.
Мальчишка истошно визжал, двое матерились, третий орал в трубку…
Незнакомец спокойно вышел из спальни, проследовал по коридору. И цепочка его следов на дорожке была точно такой же, как оставленная на тибетском перевале призраком Великого Шу. В прихожей она оборвалась. Незнакомец открыл входную дверь.
– Заходите,– сказал он и посторонился.
И в квартиру хлынули люди.
Незнакомец задержался на пороге, увидел, как щелкнула фотовспышка, услышал, как начальственный голос рявкнул:
– Всем стоять! Милиция! – Затем донесся сочный хрустящий звук, с каким твердый предмет, направленный сильной рукой, ломает лицевую кость.
Человек одобрительно кивнул, вышел из квартиры, спустился вниз, сел в машину, которая немедленно тронулась.
– Ну как? – спросил его сидевший за рулем друг.
– А сам ты как думаешь? – спросил его «незнакомец», и оба рассмеялись.
А над городом сочилась дождем светлая купальская ночь. Ночь, когда свет поворачивается к тьме и старые языческие боги ворочаются в своих курганах. И не только они.

Эпилог

Портрет голого депутата появился только в желтой прессе. Центральные газеты ограничились сдержанным некрологом, где было сказано, что Кренов умер от остановки сердца. Параллели между ним и скончавшимся в тюрьме Мучниковым никто провести не рискнул.
Петр Кошатников получил пять лет.
Слава Плятковский был признан невменяемым и находится на излечении в специальной психиатрической больнице.
Светлана Куролестова первого ноября родила девочку. Вопреки пессимистическим прогнозам врачей, девочка родилась нормальной, без врожденных патологий, обычных для детей, чьи матери во время беременности принимают наркотики.
Юра Матвеев поступил в университет. Вместе с Дашей они совершили конный поход по Алтаю и решили, что это действительно лучше Анталии. На городском чемпионате по восточным единоборствам среди юниоров Матвеев занял второе место в своей весовой категории. Одним из спонсоров чемпионата и одним из арбитров был Андрей Ласковин.
Капитан Онищенко получил звание майора и работает там же, в «убойном» отделе Красногвардейского района.
Следователь по особо важным делам Логутенков стал заместителем прокурора Красногвардейского района, а Дмитрий Жаров – старшим следователем в той же прокуратуре.
Майор Дугин стал подполковником и переведен в Москву.
Майор Боровчук погиб в Чечне.
Валентин Филькин выписался из больницы, но в милиции больше не работает.
Черный Храм Сатаны не пережил гибели Великого архимага и распался на несколько мелких кружков, часть из которых существует самостоятельно, а часть влилась в другие крупные структуры аналогичной направленности. Число поклонников Диавола, Сатаны, Люцифера и им подобных, по неофициальным статистическим данным, несмотря на действия, предпринимаемые правоохранительными органами, Русской Православной Церковью и просто честными гражданами, за год выросло в шесть с половиной раз.

Послесловие автора

Роман «Абсолютное зло» – это не документальное, а художественное произведение. Но это, увы, не голая фантазия автора. Очень многое из описанного в нем – правда. Причем правда «приглаженная». И если некоторые сцены, описанные в романе, кому‑то показались отталкивающе натуралистичными, то я как писатель готов принести свои извинения. Но, к сожалению, действительность выглядит еще страшнее и омерзительнее.
Героям этой книги удалось на время приостановить зло. В книге. Но не в жизни.
Осенью 1999 года (через две недели после того, как был закончен этот роман) в одном из мусорных бачков на улице Бела Куна (Фрунзенский район С.‑Петербурга) был найден труп новорожденной девочки с перерезанным горлом. Там же, в баке, лежали голова и копыта черного козла. Убийство произошло в ночь на первое ноября, то есть в Хэллоуин, популярный американский праздник, который также является одним из важнейших праздников для поклонников сатаны. Прокуратура района ведет следствие, но обнадеживающих результатов пока нет.